«Моя Троя». Сергей Николаевич о Париже 70-х, творчестве Сержа Генсбура и Джейн Биркин
Два года назад в Париже открылся дом-музей Сержа Генсбура. Этого события поклонники легендарного музыканта ждали долгие тридцать лет. Удалось ли сохранить там атмосферу 70-х, узнаем во время нашего путешествия в компании писателя и журналиста Сергея Николаевича, а пока в ожидании этой поездки мы расспросили его о том, какими были его 70-е, Париж и встреча с Джейн Биркин.
Сергей Игоревич, в разное время вы были театральным критиком, экскурсоводом, журналистом, телеведущим, главным редактором… А как вы представляетесь сейчас?
Я по-прежнему главный редактор. В апреле меня позвали возглавить медиа проект «Зима» в Лондоне — он объединяет клуб, сайт, журнал, книжный магазин и даже несколько ресторанов. Правда, журнал выходит один раз в год, но тем не менее. Сейчас выпускаем номер «Зима. Мир», который будет уже не таким британоцентричным, как раньше. Мы вышли за рамки издания для русских в Англии. Это будет уже совсем другая «Зима».
Думаю, большинству вы все же известны как главный редактор «Сноба». Один из самых знаковых российских журналов вы возглавили в 2011 году. Пожалуй, золотая эпоха отечественного глянца. Во всяком случае, так кажется со стороны. А для вас изнутри каким было это время?
Это было время поиска новых смыслов, интонации, стиля. Некоторая усталость от традиционного глянца к тому времени уже накопилась, а у нас, стоявших у истоков отечественного глянца в девяностые, и вовсе было ощущение его исчерпанности. Очень благодарен Владимиру Яковлеву за предложение заново войти в эти воды и возможность делать что-то новое, сохраняя при этом блестящую обертку.
Серьезные статьи, большие расследования, важные интервью — это был настоящий интеллектуальный глянец. Очень горжусь, что мы начали делать литературные номера: они пользовались большим успехом и легли в основу для создания книг. Не скрою, что многое зависело от бюджета, но и тут все удачно совпало благодаря поддержке Михаила Прохорова.
Получится ли что-то из этого привнести в ваш новый проект, или это будет уже совсем другая история?
Вы знаете, в чем-то мы, может быть, даже на этом новом витке глянца повторяем то, что было привычно «Снобу». Например, продолжаем издавать книги — в сентябре выйдет моя новая книга «Странники и пришельцы» в издательстве Vidim Books. Но в целом мне не свойственен ностальгический взгляд. Вернуться назад невозможно, каждый день новый, а что будет завтра — неизвестно.
В книге «Театральные люди» вы сравниваете Кутузовский проспект, где жили в Москве, с парижским районом Сен-Жермен де Пре, вокруг которого как раз будет крутиться предстоящая поездка с Клубом во Францию. Получается, это путешествие для вас тоже будет немного ностальгическим?
С одной стороны, конечно, да. Это будет возвращение в 70-е, во времена славы Сержа Генсбура, успеха Джейн Биркин и других невероятных талантов, сосредоточенных в Париже. Будем говорить не только об эстраде, но и о кинематографе, моде, изобразительном искусстве. Такие путешествия в прошлое бывают очень питательны для души и ума, поэтому мы часто выбираем пути, которые возвращают нас к старым адресам, чтобы получить новую энергию.
Парижские 70-е и московские — строите параллели между временем там и здесь? Что в одно и то же время было у них, а что у нас?
Это было время железного занавеса, когда все контакты и любые путешествия были ограничены. Но поразительным образом мы все равно слушали западную музыку. Возможно, благодаря тому, что жил в Москве на Кутузовском проспекте, я умудрялся ходить на закрытые просмотры в Дом Кино и в «Иллюзион», где тогда проходили недели французского или итальянского кино. Для меня это тоже были важные университеты, без которых я совершенно не представлял свою тогдашнюю жизнь. Интернета не было, был спецхран и масса каких-то ограничений, которые надо было преодолеть, но в этом и была огромная любовь и интерес к той, другой жизни. Эти люди на киноэкранах, их лица, манера себя вести и одеваться, даже курить «Житан» — все это придавало ощущение, что нам тоже удастся когда-нибудь прикоснуться к этому миру и стать его частью.
Я жил этим ощущением, а когда все это стало доступно, то первым делом в Париже дошел до улицы Верней, чтобы увидеть все своими глазами. Разочарования не было, просто мне уже было много лет. Но тот заряд энергии и любви, который жил во мне с юности, остался. И я бесконечно благодарен своим героям за то, что они так опосредованно присутствовали в моей жизни.
Получается, путешествия стали для вас машиной времени? Как возможность вернуться в то прошлое, о котором вы когда-то мечтали, или это что-то другое?
Можно пройти по тем же маршрутам, увидеть те дома или зайти в кафе, о которых читал в мемуарах, но это будет уже не то: какие-то захламленные квартиры, старые интерьеры. Если не знать, что здесь бывала Барабара, пел Серж или гуляла Джейн, то это будут обычные дома и улицы. Но когда наполняешь это пространство музыкой, голосами и воспоминаниями об их фильмах, то все оживает. В такие моменты чувствуешь себя археологом, открывающим свою Трою. Моя Троя — это 70-е годы в Париже.
А свое первое знакомство с ними помните?
Я застал их, когда они уже прошли все свои круги славы. Это были по-прежнему необыкновенные, но уже очень усталые люди. В марте 1991 года я был в Париже, когда умер Серж Генсбур. Было ощущение, будто страна погрузилась в национальный траур. Я никогда не думал, что он так много значит для французов, что с его песнями связано столько воспоминаний. Скорбели все. Похороны собрали огромное количество людей, первые полосы газет и журналов пестрели его фотографиями.Именно тогда я по-настоящему заинтересовался его творчеством. Прежде я слышал его песни, видел его фильмы и знал его историю любви с Джейн Биркин, но только на его похоронах осознал, какой большой и важной фигурой он был в истории французской культуры.
Меня в свое время очень удивило происхождение Генсбура. Казалось, что он типичный француз, а оказалось, что у него вполне себе российские корни.
Да, его родители перебрались во Францию после Октябрьской революции. У них была потрясающая история любви, а кроме того, отец был музыкантом. При рождении у него было другое имя - Люсьен, а Сержем он назовет себя сам. Фамилию Гинзбург тоже перепишет на английский манер, вдохновившись художником Гейнсборо.. Эта история тоже была частью мифа о нем как о человеке ранимом, сложно устроенном и безумно талантливом. У женщин он имел колоссальный успех, причем у необыкновенных женщин, признанных первыми красавицами, хотя сам был совсем не Ален Делон.
Если Генсбур был таким человеком вне времени, то Джейн, мне кажется, идеально вписывалась в ту эпоху, когда был популярен типаж Твигги.
Да, они одного поколения, только если Твигги более спортивная, то у Биркин русалочий типаж. Она придумала этот стиль, но помог его обрести Генсбур. Он часто режиссировал ее и ее облик. Запела она тоже, конечно же, благодаря ему. Она была такая romantic englishwoman, и этот образ оказался очень востребован в Париже, хотя Париж в общем-то не любит иностранок.
Особенно англичан.
У нее была одна соперница здесь — замечательная певица Франсуаза Арди, которую я тоже очень люблю. Они были как близнецы, только Арди в то время уже была большой звездой, а Джейн только начинала. Это не было традиционное исполнение трагической певицы, какой была Пиаф или Далида. Они выходили на сцену и «брали» большой зал своими песнями-исповедями. Пение Биркин было очень нежным, почти интимным. Его придумал и поставил тоже Серж. Наверное, это был его лучший дар, самый большой подарок, который он мог сделать. Именно с их дуэта началось это шептание в микрофон, тихие интонации, трогательность и беззащитность, Baby Alone in Babylone. Это их голосами звучат 70-е.
Мне всегда казалось странным, что Биркин, которую хватало не только на запись сольных альбомов и съемки в независимом кино, но и на колоссальный активизм: она выступала за права женщин, поддерживала беженцев, призывала бороться с изменениями климата… И при всем масштабе ее личности первая ассоциация с ее именем — сумка. Даже у людей, далеких от брендов. А ведь одно время она даже просила убрать ее имя, выступая против жестких методов Hermès.
Это жизнь. Я лично знал Жан-Луи Дюма, выдающимся бизнесменом, который придумал эту сумочку. Джейн везде ходила с соломенной корзинкой, пока «случайно» не оказалась в соседнем кресле самолета с генеральным директором Hermès. Корзинка упала, содержимое рассыпалось. Тогда Дюма спросил: «А почему бы вам не обзавестись нормальной сумкой?» Джейн посетовала, что ни одна не подходит. Тогда он предложил ей сделать свою, и она тут же нарисовал на салфетках, какая сумка ей нужна.
Это был гениальный маркетинговый ход. У Hermès уже была сумка «Келли», названная в честь знаменитой актрисы, голливудской дивы и княгини Монако. Сумочка Грейс Келли тоже очень популярна, но культовой стала именно «Биркин». Потому что сочетание такой богемной, немного безалаберной и совершенно антибуржуазной дивы, но при этом признанной звезды и вообще красавицы, и старого французского модного дома, рассчитанного на очень богатых людей, неожиданно дало поразительный эффект. Все захотели «Биркин», а имя Джейн стало синонимом роскоши.
Вы же тоже держали в руках ту самую сумочку?
Лично мне она показалась не очень-то удобной и вообще тяжелой, но дело не в сумке. Джейн приезжала в Москву осенью 2004 года. Фактически это были ее единственные гастроли в нашей стране, причем не в рамках большого турне, а по приглашению Комитета солдатских матерей. Никакие концерты или продвижение фильмов ее совершенно не интересовали — она хотела говорить только о Чечне. Тогда это, конечно, казалось немного нервным и странным: почему Джейн Биркин, которую мы все знали исключительно благодаря музыке, фильмам, Сержу Генсбуру и этой сумочке, вдруг хочет говорить о правозащитной деятельности.
Она поставила сумочку: хотела устроить аукцион, а вырученные средства передать жертвам чеченской войны. И почему-то попросила об этом меня. К счастью, до этого дело не дошло, и Джейн благополучно вернулась с ней в Париж. Но это был мощный порыв освободиться от роскоши во благо, а легендарная сумочка выглядела весьма символично — порядком потрепанная, с наклейками Amnesty International и других организаций.Наверное, так и стоит обращаться с люксом. Не держать под стеклом или хранить в красном углу, а пользоваться. Она пользовалась люксом именно так.
И в этом тоже было много искусства. Где сегодня в Париже можно прикоснуться к творчеству Сержа Генсбура и Джейн Биркин?
Два года назад по инициативе их дочери на улице Верней открылся дом-музей Сержа Генсбура. Шарлотта понимала, что это драгоценность, которую надо сохранить. Но не просто сделать мемориал, а дать ему вторую жизнь. Поэтому там появился не только музей, но и бар, а еще граффити-стена — единственная, кажется, в этом районе Парижа.
Я был в Париже этой зимой, а когда зашел в музей, то понял, что хочу разделить это пространство с кем-нибудь еще, снова пройти по этой улице, вспомнить Сержа и рассказать о Джейн. Наконец, устроить квартирник, где будем крутить пластинки и смотреть фильмы, чтобы снова окунуться в ту эпоху 70-х.
Творчество дарует бессмертие?Только не ради прошлого, а ради будущего.