«Отделять музыку от кадра и соединять с вечностью» — Олег Нестеров о феномене композитора Олега Каравайчука, проекте «Три степени свободы» и фазировании человека с миром
Олег Нестеров — душа компании Клуба путешествий Михаила Кожухова с огромным стажем. На этот раз он придумал по-настоящему уникальную прогулку. 28 июля Олег приглашает совершить путешествие по Петербургу феноменального композитора Олега Каравайчука, пройти маршрутом гения от дома на Васильевском острове до киностудии «Ленфильм», заглянуть в обычно закрытые для посетителей павильоны, где создавал свою музыку Олег Николаевич, а вечером на Новой сцене Александринского театра услышать произведения Каравайчука в исполнении оркестра громкоговорителей. В преддверии этой прогулки мы поговорили с Олегом о том, почему несколько лет своей жизни он посвятил изучению феномена не понятого многими композитора.
Олег, вы нередко говорите, что последние пару лет «продружили» с композитором Олегом Каравайчуком. Как на вас эта дружба повлияла? И хороший ли товарищ Олег Николаевич?
Как говорила моя бабушка: «он строгий, но справедливый». Это не относится к Олегу Николаевичу Каравайчуку, бабушка понятия не имела кто это, в те давние времена, но выражение я бы применил. Олега Николаевича я очень люблю. Люблю его музыку и пытаюсь разгадать его феномен. Жизнь и биография этого человека окутаны тайнами, мифами. Откуда он такой появился и каким образом выводил в свет ту удивительную музыку, которая звучала у него внутри?
Как раз всему этому и посвящена вторая часть моего проекта «Три степени свободы. Музыка > кино > СССР». Олег Каравайчук стал вторым героем. Первым, я напомню, в 2021 году был Альфред Шнитке. Проект этот мультиплатформенный — это книга по каждому герою, раздел на сайте, сборник киномузыки. В случае с Каравайчуком — это 100% неизданного материала. Недавно на странице проекта кто-то написал комментарий, снабдив его улыбкой: «ребята, смотрите, здесь новый Каравайчук». Действительно новый! И еще одна часть проекта — аудиовизуальный перформанс. Киномузыку Олега Каравайчука исполнит оркестр громкоговорителей.
Про оркестр громкоговорителей и проект «Три степени свободы» обязательно поговорим, но прежде, как бы вы объяснили человеку, с музыкой или биографией Олега Каравайчука не знакомому, его феномен? В чем он заключается?
Во-первых, Олег Николаевич — человек не простой, это вундеркинд, уже в 9 лет он играл правительственные концерты в Колонном зале Дома Союзов. Его коллегами были народные артисты СССР, он управлял большими оркестрами, писал оратории, но потом, как часто бывает с вундеркиндами, заскучал, ему надоела вся музыка мира, и долгое время он искал выход, и в конце концов этот выход он нашел…
Об Олеге Каравайчуке как о самом одаренном пианисте Советского Союза писали в письмах Сергею Рахманинову. Но в Консерватории Ленинградской Каравайчука заучили, по его собственному выражению, в 13 лет он играл хуже чем в 5. И был конфликт с ректором Консерватории, и этот конфликт способствовал тому, что Олега Николаевича запретили на долгие годы. Выступать ему практически не давали. Был единственный концерт в 1962 году, где собрался весь Ленинград, после чего Каравайчука запретили навсегда.
Запретили за музыкальную инаковость?
За все! За музыкальную инаковость, за то, что он сыграл Стравинского и сказал со сцены, какой это гений. Все дело в том, что Игоря Стравинского разрешат и привезут с почестями в Москву только спустя полгода, а тогда это был зловещий эмигрант, который порочил честь и достоинство страны. А Олег Каравайчук был очень свободный. Он говорил и делал то, что считал нужным.
После Консерватории его распределили аккомпаниатором в Херсонское музыкальное училище, но он спасся и пошел работать в кино. И здесь начинается удивительная история. Первые восемь лет Олег Николаевич — это такой нормальный советский кинокомпозитор, который пишет развернутые партитуры. В 1953 году он начинает свою деятельность с картины «Алеша Птицын вырабатывает характер». В кино его привела Агния Барто, по сценарию которой снимался этот фильм. А ведь тогда молодым композиторам ходу вообще не было, производили пять фильмов в год, и ты должен был быть четырежды лауреатом, трижды орденоносцем, чтобы тебя допустили писать музыку к фильму. Но все случается, и благодаря хватке Барто, которая сказала: «либо он, либо никого», Каравайчук пришел в кинематограф.
А как вышло, что именно Агния Барто стала той самой путеводной звездой в кино для Олега Каравайчука?
История была такова. Пришел папа, а папа у Олега Каравайчука когда-то был скрипач-солист, но ему прострелили руку во время Гражданской войны, и затем он просто играл в оркестре, работал в музыкальной редакции «Ленфильма». И отец пристроил сына записывать по ночам киномузыку в составе оркестра, то есть днем Олег Николаевич ходил в Консерваторию, а по ночам бегал на записи. И папа говорит однажды: «тут такая бабка занятная — Агния Барто, спуску никому не дает, она забраковала музыку, может, ты напишешь»? И Олег в ответ: «ну, пап, кто я такой, нет», а руки при этом наигрывают мелодию на стихи Барто «злодейка-зима набирается сил, ударил мороз — никого не спросил». Тут же рождается, как это всегда бывает у Олега Николаевича, песня. Отец достает телефон и адрес Барто, приезжает с сыном к ней в Москву в Лаврушинский переулок, Олег Николаевич играет эту песню, и Агния Барто, слова не говоря, звонит на киностудию «Ленфильм» и в течение получаса убеждает руководство в том, что она нашла своего композитора. Но ему нужно было взять мастера, педагога-наставника на эту картину, и этим мастером стал знаменитый Мечислав Вайнберг. Так Каравайчук попал в кино.
Вы сказали, что первые восемь лет Каравайчук был нормальным советским композитором, а что произошло с ним потом?
Потом его изгнали с родного «Ленфильма» тоже за непокорность. Во-первых, Каравайчук написал слишком яркую на грани дозволенного музыку к фильму «Поднятая целина», и его очень критиковали и говорили, что он похоронил сцены пахоты и колхозный строй. Во-вторых, Министерство культуры ввело новую систему тарификации для оркестровых музыкантов, им стали платить за минуты музыки, которые вошли в фильм, а не за количество часов, проведенных на записи, как это было раньше. И они стали гнать, халтурить, спешить. Но для Олега Николаевича компромиссов никогда не было, он прошелся по музыкантам и из своего кошелька раздал им деньги, чтобы все продолжали работать. Был бунт, музыканты его предали, и по «Ленфильму» был издан приказ — Каравайчука на работу больше не допускать.
Олег Николаевич продолжает работать в театре, с конца 50-х пишет музыку ко всем спектаклям Николая Акимова и находит себе пристанище на киностудиях, где вдруг случалась вольница. Сначала это была Одесса, вспомним фильмы Петра Тодоровского, Киры Муратовой. Говоря современным языком, на одесской киностудии была «движуха», и Каравайчук там задержался на целых девять лет. Кроме того, это была Минская киностудия «Беларусьфильм», куда тоже стали приглашать талантливых выпускников ВГИКа, молодых режиссеров. Там он делает музыку к фильму «Город мастеров», и на его улице наступает праздник. Этой музыке признались в любви многие — от Даниила Гранина до Дмитрия Шостаковича. Каравайчук становится общепризнанным. И главное — в этом девятилетнем странствии вне «Ленфильма» — Каравайчук становится Каравайчуком. Он перестает работать с большими оркестрами, играет музыку с «летучими» ансамблями, которые состоят из одних солистов, в основном это солисты оркестра Евгения Мравинского. И, вернувшись в Петербург, Олег Николаевич обретает свой метод.
А в чем состоит этот метод Олега Каравайчука?
Это метод интуитивной музыки. Представьте себе, Ленинградская капелла, по ночам туда приходят усталые после вечерних концертов и дневных репетиций топовые солисты. Их задача — записать музыку к картине. Они садятся в кружок, и начинается таинство. Олег Николаевич с ними играет, они входят в состояние потока, и это уже не оркестр, а ярко выраженный ансамблевый феномен, когда каждый взаимодействует с каждым, когда это не сумма участников, а квадрат суммы участников.
Непосвященному человеку понять, что творилось на записях в капелле ночью, было абсолютно невозможно, потому что использовались экзотические инструменты, а то и вовсе не инструменты, а Бог знает что, для создания неких шумов. Музыканты при этом в состояние потока за час, за два записывали всю музыку к картине. Это и есть метод интуитивной музыки. Хотя, конечно, Каравайчук готовился, писал неразвернутые наброски партитуры, это даже не партитуры, а записки на полях. В ЦГАЛИ (Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга — прим. автора) я нашел эти рукописи. Там видно, что черным написано изначально, а потом красным приписано то, что музыканты находили в состоянии потока.
Эти музыкальные заготовки, партитуры Олег Каравайчук делал на основе прочитанного сценария?
Нет, сценариев он не читал. Смотрел только готовый монтаж фильма и то не всегда. По его собственному выражению, он писал музыку к картине по глазам режиссера, это первое. А второе, для него было важно, что происходит в мире в день, когда возникает музыка, то есть контекст времени. И эта музыка в контексте времени должна звенеть.
А что значит писать музыку «по глазам режиссера»?
Любой творческий человек — проводник творения, большой идеи, которая возникает на небесах. Режиссер, композитор, художник проявляют этот замысел через свою работу. Божий замысел входит в мир таким маленьким осколочком, и если этот осколочек впущен точно, то по нему на самом деле можно восстановить картину устройства мироздания. Каравайчук, собственно, почему смотрел в глаза режиссера, потому что сценарий — это частности, а в глазах режиссера он видел ту искру, которая шла с небес. Метод его вхождения в поток позволял настраиваться на эту небесную фактуру.
В книге «Конец времени композиторов» Владимир Мартынов говорит о том, что в мире существует много музыки не композиторской — это традиции разных стран и народов, джаз и даже рок-музыка в своих лучших проявлениях. Композитор же воплощает в своей музыке то, как он чувствует мир. Каждая его следующая работа — шаг вперед, и любой композитор — новатор. А человек, который создает не композиторскую музыку, он не ведет людей вперед, он наоборот возвращает слушателей к истокам небесного замысла, в начало системы координат. Он фазирует человека с миром, вводит его в состояние гармонии. Так работает любая духовная музыка. А в состоянии гармонии с миром человек может все, силы его безграничны. И Мартынов назвал это — бриколаж. Феномен Каравайчука в том, что он не совсем композитор.
Вторая составная часть феномена Каравайчука берет начало от истоков советского звукового кино. Представьте себе 1928 год, три наших знаменитых режиссера — Эйзенштейн, Пудовкин и Александров пишут программную статью, где рассуждают, каким будет звуковое кино будущего. Вот оно сейчас это будущее наступает, и они с огорчением констатируют, что скорей всего мир кино пойдет по простому и предсказуемому пути. Если кадру потребуется грусть, то музыка будет грустная, и весь звук будет про грусть, а если — веселье, то весь звук будет про веселье. Но, чтобы сделать картину по-настоящему живой, говорят они, нужен контрапунктический метод, то есть музыка должна быть не параллельна, а перпендикулярна, и тогда организованный звук, а это не только музыка, придаст картине требуемое качество и добавит то, чего в кадре просто не существует, что можно угадать по тому самому божественному замыслу. И первые пять лет советского звукового кино абсолютно блестящие. Это не Голливуд, это ему противоположно. Но через пять лет наступает большой сталинский стиль, и на долгие годы Советский кинематограф за редким исключением идёт по этому пути, музыку сочиняют в параллель к кадру.
Но в конце 60-х Каравайчук после всех своих странствий продолжает тему организованного звука. Организованный звук — термин, который придумал Арсений Авраамов, автор знаменитой «Симфонии гудков». Он говорил о том, что звук, музыка и шумы должны быть равнозначны, и нельзя давать приоритет тому или другому, все должно вытекать друг из друга и дополнять. Удивительно, но этому методу научил Каравайчука еще Виктор Некрасов, автор «В окопах Сталинграда», «первой честной книги о войне», как называл ее режиссер Александр Иванов, снимавший по этой книге свою картину «Солдаты» в 1955 году.
Он приглашает Каравайчука писать музыку, тот пишет на первую же сцену отступления эпос в стиле, кстати, Шостаковича, На что Некрасов ему говорит: «ты не то пишешь, пусть гнетет, гнетет, гнетет». И тогда Каравайчук берет шесть контрабасов, они играют по кругу четыре ноты, и он вплетает в это шумы отступления: прилетающие самолеты, гул машины, голоса людей. Рождается нечто. Вроде бы это и не музыка в общепринятом понимании. Это четыре ноты бесконечно повторяемые шестью контрабасами. Но в сочетании с шумами это создает картину абсолютной безысходности и тоски. Режиссер Иванов то убирает музыку, то опять вставляет на перезаписи. И, когда убирает, получается такая безжизненная скукотень, а когда добавляет, наступает та самая вселенская тоска.
И в конце 60-х Каравайчук полностью возвращает этот метод в советский кинематограф, что многим кажется странным. Ну, что такое, почему администратор картины должен ехать на рынок за парной говядиной и привозить ее на запись музыки к фильму Виталия Мельникова, чтобы барабанщик бил куском парной говядины по доске? Почему директор картины «Комитет 19-ти» Саввы Кулиша должна покупать 300 презервативов, которыми будут манипулировать все без исключения музыканты оркестра? Директор «Мосфильма» Николай Сизов, когда подписывает смету, просто не может сдержать поток соответствующих высказываний по этому поводу…
Каравайчук препарирует рояль. Обычный инструмент часто кажется ему скучным, у него есть специальные «каравайчуковские рояли» уже и на «Ленфильме» в большом тон-ателье, и в капелле, и даже на «Лендоке» в Белом зале, где записывалась музыка. На этих роялях никто не играет, они старые, но зато он может делать с ним все что угодно — подкладывать валенки, железочки, заставлять инструмент звучать так, как нужно. И это как раз вторая составная часть феномена Олега Каравайчука. Проект наш не случайно называется «Три степени свободы. Музыка > кино > СССР». Эта история о том, как художник в условиях тотального запрета, цензурных ограничений, несвободы, оборачивает все это в большую свободу и воплощает свои великие замыслы.
Совсем недавно вышла цифровая версия сборника музыки Олега Каравайчука, в ней 35 композиций. По какому принципу вы их выбирали, учитывая то огромное количество музыки, написанной Олегом Каравайчуком для кино?
76 картин Олега Николаевича, это значит 76 папок. Берется фильм и момент, где возникает хоть одна секунда музыки, помечается, кладется в папку с соответствующим названием эпизода, тайм-кодом и так далее, все это нужно отслушать. Миссия проекта — отделять музыку от кадра и соединять с вечностью. Фильм могут уже не вспомнить через какое-то время или даже сейчас, а музыку можно знать и любить, и она будет жить. То есть это работа сначала с большим массивом данных, из которого нужно выделить то, что следует соединить с вечностью.
Потом создается длинный список, он слушается месяцы, а то и годы. Из этого длинного списка составляется короткий, который очень наглядно демонстрирует эволюцию художника. И, собственно, дальше идет процесс очистки прав, поиск фонограмм, а затем уже вчистую собирается компиляция музыки по своей драматургии. И у меня дважды и с Альфредом Шнитке, и с Олегом Каравайчуком побеждала хронологическая концепция, музыка практически выстроена в хронологическом порядке.
Олег, кажется, это огромный титанический труд. И вы даже как-то сказали, что вы себя к этому проекту «приговорили». Почему для вас стало настолько важно отделить эту музыку от кадра и соединить ее с вечностью?
Вы знаете, ну, во-первых, в какой-то момент жизни я понял, что должен делать только то, что никогда не сделает кто-то еще, а если это может сделать кто-то еще, я это делать никогда не буду. И я осознал, что музыка, написанная большими мастерами XX века, может кануть в лету и просто забыться в киноархивах. Я, по сути дела, веду спасательные работы, чтобы на наш культурный слой попало то, чему следовало бы попасть. Знаете, каждый себе определяет какую-то миссию или задачу на некий жизненный интервал, то, что следует делать. Как это будет происходить, да Бог его знает. Но я понимаю, что мне важно это сделать, чтобы это было. У меня даже есть такой внутренний слоган — «теперь это будет».
Это вечный вопрос, как художник выбирает тему? Художник ли ее выбирает, или тема выбирает художника? Конечно, большая тема всегда сама выбирает художника. Я имею в виду «художник» в широком смысле, ведь человек любой профессии, творчески решающий стоящую перед ним задачу, художник. И в этом смысле тема выбирает того, у кого хватит сил ее воплотить и материализовать. И, по всей видимости, эта тема кому-то еще постучалась, а, может быть, и не постучалась. Хотя на самом деле она лежит на поверхности, ведь феномен советской киномузыки хоть и не был артикулирован, но был всем ясен. Шостакович, Прокофьев, Шнитке, Губайдулина, Канчели, Каретников Кнайфель, Вайнберг — нигде в мире композиторы высшей академической лиги в кино не работали принципиально. Если ты работаешь в кино, тебе ходу на большую сцену уже никогда не будет. А у нас этим приходилось заниматься по разным причинам. Приходя в кино от отчаяния и безысходности, иногда из страха, многие из композиторов впоследствии находили там для себя что-то очень важное. Кино становилось их творческой лабораторией, подчас единственной, как в жизни Олега Каравайчука.
27 и 28 июля на Новой сцене Александринского театра вы презентуете целиком весь проект, посвященный Олегу Каравайчуку. И его киномузыка будет исполнена на акусмониуме. Можете ли вы объяснить что это?
Акусмониум — он же «оркестр громкоговорителей» — это полсотни динамиков различных форм, размеров и частотных характеристик. В 70-х годах электронные музыканты и композиторы страшно завидовали классическим, джазовым, рок-музыкантам по одной простой причине — во время концерта, например, у оркестра — 150 источников звука, и он звучит очень объемно и рельефно. А у электронных музыкантов — стереопара и колонки по бокам. И тогда один француз Франсуа Бейль посадил от отчаяния на сцену оркестр из громкоговорителей. И весь звук как бы через микшерский пульт раздавался в виде монофонической фонограммы в пространство. Появилось даже целое акусматическое движение, писалась специальная музыка. Исполнитель управлял громкостью каждого динамика, перемещал звук по залу и погружал зрителя в динамически изменяющееся звуковое пространство.
Для исполнения киномузыки Каравайчука я написал либретто, состоящее из 11 сквозных линий. Происходило так: где-то внутри у Олега Николаевича поселялась музыка, которую он воплощал в фильмах. Воплотил в одном, потом в другом что-то еще досказал. В разных картинах он мог использовать одну музыкальную тему, показывая ее с абсолютно иной стороны. Происходило это, пока тема до конца не воплощалась, не становилась по-настоящему законченной, рельефной, как морская галька, которая идеально обточена морем. На него обижались за то, что он использует вроде бы одну и ту же музыку в разных фильмах, но ничего не помогало. Для Олега Николаевича важна была музыка, которая звучала внутри и требовала выхода. И эти 11 сквозных линий — вальс, небо, море, болеро — внутри которых музыкальные темы из разных фильмов взаимодействуют друг с другом в пространстве по признаку бильярдных шаров. Один бьет другой, тот инициирует движение третьего. И в этом звуковом пространстве ты понимаешь и отчасти приближаешься к разгадке феномена Каравайчука.
28 июля мы с вами будем гулять по Петербургу Олега Каравайчука, не раскрывая всех карт, расскажите, что ждет участников клуба путешествий Михаила Кожухова, которые проведут с вами целый день?
Ну, во-первых, у Олега Николаевича всегда нужно спрашивать разрешения, и перед самым-самым представлением проекта на «Ленфильме» в декабре прошлого года я пришел к его дому, попросил разрешения, он это разрешение дал, и я пешочком прогулялся до «Ленфильма» именно дорогой, которую он не раз описывал в своих интервью. Я приглашаю присоединиться к этой прогулке. Мы встретимся у дома Каравайчука на Васильевском острове, поздороваемся, объясним наше намерение, получим добро и дойдем до «Ленфильма». И по ходу этой прогулки я буду рассказывать те удивительные вещи, о которых узнал за эти 6 лет. Ну, и, конечно, когда мы придем на «Ленфильм», мы попробуем окунуться в творческую атмосферу этой легендарной киностудии. А что ждёт нас в Александринском театре, вы уже знаете.
Олег, спасибо большое. Мне кажется, что об Олеге Каравайчуке никто кроме вас с такой любовью и с таким трепетом не рассказывает. Ждем встречи.