«Японская культура — это рубашка, застегнутая до последней пуговицы». Дмитрий Макаров о способах самовыражения в японской культуре
Поэт, либреттист, прекрасный рассказчик и просто наш добрый друг Дмитрий Макаров составил компанию Клубу уже не в одном путешествии по Европе, а вот Азию открыл для себя только в этом году и остался в восторге. Таких же открытий мы ждем и от нашей предстоящей поездки в Японию, где сам Дмитрий еще не был, но немало знает об искусстве этой страны, и видит параллели с европейской культурой. Именно этому поиску общего и будет посвящено наше весеннее путешествие, а пока мы поговорили с Дмитрием о том, как Японии удалось остаться собой.
Дмитрий, это уже не первое интервью с вами и даже не второе, поэтому признаюсь честно, у меня вы больше ассоциируетесь с Францией или усадьбой Поленово, но не с Японией. Почему Япония? Почему страна восходящего солнца?
Надо сказать, что активно я путешествую последние двадцать лет. Первой страной для меня была Франция — и это был, как сейчас говорят, «полный мэтч». Ожидания совпали с реальностью и Европа на долгие годы стала неисчерпаемым источником моего вдохновения. Наверное, поэтому я постоянно возвращаюсь в одни и те же места. В Гамбурге я был раз десять, в Лондоне — двадцать, а в Венеции, наверное, все двадцать пять. И это не считая, конечно, Франции, которая стала мне вторым домом, а сейчас уже и первым, потому что теперь я здесь живу.
И все же Япония.
Япония всегда была для меня отдельным миром, где-то за пределами Солнечной системы. Азия же вообще как другая планета, но Япония — еще дальше. Однако жизнь меня то и дело подталкивала к ней. Рассматривая произведения каких-то, казалось бы, совершенно европейских художников, я вдруг видел «японский след».
Например?
Я очень люблю Анри Матисса. Он потрясающий мастер цвета, художник огромной внутренней чувственности. Все его искусство, как он видит человеческое тело, особенно женское, и конечно же, богатая цветовая гамма — это что-то невероятное. И любой, кто хотя бы немного читал про Матисса, знает, как сильно повлияли на него Ближний Восток, Северная Африка и… Япония.
А что именно? Мне на ум приходят его ранние работы, с простыми линиями и глубокими контрастами.
Напоминают японскую гравюру, не так ли? Когда японские гравюры стали доступны в Европе, они произвела фурор среди любителей искусства, их сказочность, экзотичность и тонкость вдохновили многих художников. Не только у Матисса, но и у Ван Гога заметно это японское влияние, и вообще у многих мастеров. Иногда даже показывают рядом на выставках какой-нибудь натюрморт и японскую гравюру, чтобы подчеркнуть эти параллели. Ну и у японцев видны истоки ряда европейских мотивов. Не знаю, были ли вы в Москве, когда в ГМИИ имени Пушкина проходила выставка-блокбастер японской графики — работ было так много, что ее сделали двухсерийной.
В литературе вы тоже видите параллели?
Еще в школе, когда я запоем читал все на свете от справочника по сортам яблок до трудов Аристотеля, я познакомился с книгой «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон. Это дневниковая проза какой-то придворной дамы X века. Она описывает приемы, чаепития, разговоры о прекрасном — и все это, представьте, в то время, когда в Европе царит мрак и ужас, идут кровавые войны, а помои выливают из окон прямо на головы прохожих. Тогда я впервые задумался о том, как нелинейно развиваются цивилизации: в одном и том же мире могут существовать народы, у которых пики взлета настолько расходятся по времени, что говорить о каких-то параллелях даже не приходится.
А поэзия?
Японские, китайские, арабские и другие стихи, написанные совершенно в другой поэтической традиции, на языке с другим геномом, очень сложно адекватно перевести. Тем не менее, японская поэзия очень популярна. Жанры японской поэзии востребованы другими народами, в первую очередь, конечно, хокку — трехстишье, построенное по довольно сложному принципу при видимой простоте. Написать хокку пытались, наверное, на всех европейских языках.
Вы тоже писали хокку?
Регулярно хокку я не пишу, но принимал, конечно, участие в таких попытках, литературных играх. В нашей поездке с Клубом в Японию мы будем писать хокку и дарить их друг другу. Для меня это тоже челлендж, поскольку в поэзии я привык к свободе, а жанр хокку задает рамки. У японской поэзии и культуры в целом вообще очень жесткая форма. Европейцы, конечно, тоже придумали свои каноны, но японская культура это рубашка, застегнутая до последней пуговицы. Жарко или холодно, но верхняя пуговица всегда должна быть застегнута, а если нет, значит, это уже не тот жанр.
Нам зачастую сложно понять, насколько японский автор не может переступить и нарушить канон, потому что европейское искусство развивалось через преодоление предшествующих формул. Допустим, традиционный сонет состоит из четырнадцати строк и определенных рифм, еще есть сонет испанский, французский и вообще много разных сонетов. Можно написать английский сонет, но это старомодно и все уже написал Шекспир, куда нам до него. Но можно что-то изменить, исправить, например, сделать сонет из тринадцати строчек или без рифм — и это уже будет про нас. А в японской культуре, как я ее понимаю, высшим мастерством является повторение, а не преодоление.
А как же самовыражение?
Самовыражение — это уже другая история. Идеальный японский автор это наблюдатель. Он наблюдает за миром вокруг, природой, другим человеком. Даже авторы, на которых очень повлияла американская и европейская литература, вроде того же Юкио Мисимы, очень созерцательны в своей прозе. Что и говорить про таких писателей как Кобо Абэ. Это главная особенность японской культуры — быть внимательным ко всему. Для них высшая форма красоты — это пруд, в котором отражается луна, а не выражение себя, где луна и пруд это только повод.
Каких еще японских авторов читаете?
Японская проза вообще невероятная. На меня сильно повлияли романы Кобо Абэ, Юкио Мисимы и других авторов. Незабываем рассказ «В чаще» Акутагавы Рюноскэ, гениально экранизированный Акирой Куросавой — это фильм «Расёмон», где одна и та же история представлена четырьмя разными людьми, и потому она меняется с каждым из них. Фантастическое впечатление в свое время на меня произвел Харуки Мураками. Мне было лет пятнадцать или шестнадцать, когда вышел его роман «Охота на овец». Этот роман я перечитывал, наверное, раза три, настолько он мне понравился, а вот его продолжение «Дэнс, дэнс, дэнс» и последующие романы впечатлили уже меньше.
У меня так вышло с «Норвежским лесом». Это был первый роман Мураками, который я прочитала, и он запомнился мне больше остальных.
Все его романы очень японские, но при этом в них сквозит западный цивилизационный опыт. В каком-то смысле главные учителя Мураками — это битники. Он такой же отражатель эпохи конца ХХ века, как Джек Керуак, в романах которого считывается невероятный срез времени, – 1960-х.
Когда интерес к японскому искусству стал особенно сильным?
XVII-XVIII век — век большого интереса к другим, экзотическим культурам. Интересовались и при дворе Людовика XIV, и при Людовике XV, но азиатское искусство оставалась настолько далеким для европейцев, что они воспринимали его как экзотику, купить которую было почти невозможно, но можно было подделать и отчасти повторить. Как возник стиль шинуазри, имитирующий художественные традиции китайских мастеров, так появлялись вещи и по японским мотивам. Этот было заметно и по фарфору, изобретенном европейцами, тогда как оригинальный японский фарфор ценился невероятно дорого, и в росписи шелковых обоев, и в медальонах на потолках, да даже в укладке паркета.
Европейцы тоже влияли на японцев?
Японский художник Торадзиро Кодзима провел много лет в Париже. Учился искусству, снимал мастерскую на Монмартре, а вернувшись в Японию, стал одним из ярких представителей японского импрессионизма. Мы обязательно заглянем в его музей, когда будем в Японии, а заодно убедимся, что искусство не признает границ. И это при том, что японское искусство очень сдержанное, как говорят, застегнутое на пуговичку. Когда все страсти бушуют за ширмой, за занавесом, то почувствовать их сложнее. Потому от меня оно остается на ступеньку дальше, чем искусство европейское. Но все равно манит, привлекает…
Думаю, дело еще и в том, что европейцы поздно «открыли» Японию.
На протяжении столетий связи Японии с остальным миром были очень лимитированы. Зачастую это было связано с самими японцами, которые закрывали свою страну от иностранного влияния. Существовал только один порт, через который велась торговля с иностранцами — это Нагасаки. Там было такое узкое горлышко, где соприкасались цивилизации, и шло тонкой струйкой искусство. Именно в Нагасаки, например, происходит действие оперы «Мадам Баттерфляй» Пуччини, которую любит, мне кажется, любой человек, у которого есть сердце.
Как повлиял на интерес к Японии XX век?
После Второй Мировой войны, Япония была уже не просто открыта, а оказалась, по сути, под западным протекторатом и, в первую очередь, под американским. США и Япония очень сильно влияли друг на друга, при этом японская культура перенимала технологические и цивилизованные достижения запада, применяя их к своим произведениям искусства. Обычно прогресс бывает опасен для традиционных обществ, но Японии удалось не поддаться и остаться собой.
А с нами у Японии есть что-то общее?
Россия плохо знала Японию и не очень стремилась ее понять, хотя определенные торговые связи у нас были. Война 1904-1905 года была проиграна с треском именно потому, что Россия совершенно недооценила японцев. У Куприна есть рассказ «Штабс-капитан Рыбников» о японском шпионе, который внедрился в нашу культуру. Очень интересно написанный, просто выдающийся рассказ, но в целом нашим была как-то не очень интересна Япония.
И это несмотря на географическую близость. Почему так?
Близость эта условная, ведь Петербург — это одна Россия, а Сахалин — другая. Думаю, что в нашем культурном коде японец это кто-то максимально нам непонятный. Отсюда и все эти анекдоты, и ирония, и подстебывание над историей. Япония и Россия как два полюса, разных в гораздо большей степени, чем другие. Мы контрастнее японцам, чем другие народы западного мира. Наша разухабистость, невежливость, общая невнимательность и невнимание к деталям, наша привычка говорить громко и много, а слушать мало, все это японцам чуждо. И потому очень трудно найти точки соприкосновения, и оказывается иногда, что загадочная душа, она как раз не у русского, а у японца. Потому что в русской душе ничего загадочного нет, у нас все нараспашку.
Я смотрю на программу нашего предстоящего путешествия и понимаю, что это вы полностью составляли маршрут. Какое событие, на ваш взгляд, будет ключевым?
Я старался собрать места, связанные с пересечением разных культур. Что интересно мне — как японцы готовят европейскую еду, как воспринимают европейское искусство. И при этом как, став одной из самых богатых, успешных и технологически развитых стран мира, Япония сохранила фантастическую «самость» и «ни-на-кого-непохожесть», осталась отдельной цивилизацией. Мне хотелось бы это исследовать и понять.