Блог о путешествиях

С 2013 года мы создаем путешествия, которые невозможно повторить самостоятельно. Потому в блоге только экспертное мнение, авторские маршруты и путевые очерки, основанные на собственном опыте

Интервью | 20.08.2024

«Юрий Злотников по сути предвосхитил все наши будущие цифровые технологии». Интервью с Александром Злотниковым

Александр Злотников — наследник и популяризатор искусства художника Юрия Савельевича Злотникова. Один из авторов книги-путеводителя «У истоков “Сигнальном системы”». Непосредственный участник подготовки выставки в Третьяковской галерее «Юрий Злотников. Сигнальная система». Мы поговорили о проблеме современного искусства, о психофизиологических реакциях человека на увиденное, о том, нужно ли делать картины полностью завершенными и о том, возможно ли точно знать, что хотел сказать художник.

Фото: личный архив Александра Злотникова

Кажется, смотреть работы Юрия Савельевича невозможно «с наскока», не прочитав целый том пояснений к тому, что именно зритель видит в экспозиции. 

Проблема «современного искусства» отчасти в том, что оно требует какого-то входного порога. Искусство эстетики легче объясняется, чем искусство смысла или же какого-то подтекста нового автора. К тому же, каждый художник может изобразить плюс-минус одно и то же, но все они могут иметь в виду совершенно разные вещи. Кто-то поставит точку и скажет, что это таблетка. Как Херст, например, который наставил кружочки и сказал: «Это таблетки, которые мы принимаем». И мы отвечаем, ну ладно, круто, теперь понятно. Дедушка, к примеру, поставил кружочки, чтобы изучить психофизиологические реакции человека — как он, например, среагирует на цвет. То есть у двух художников совершенно разный подтекст, хотя и там и там — кружочки. 

Как Юрий Савельевич изучал психофизиологические реакции? Он подключал датчики к голове, или спрашивал у людей напрямую, что они чувствуют, или считывал какие-то телесные реакции? Как технически он оценивал воздействие на зрителя?

Поскольку мы должны понимать, в какое время это делалось, и что в целом за какую-то иносказательность можно было по шапке получить, если не чего похуже — то, конечно, он ставил опыты в основном на себе, то есть фиксировал свои реакции. Но у него был глубинный бэкграунд. Он посещал лекции Гельфанда — это доктор физико-математических наук, который изучал кибернетику. Он посещал лаборатории Боткина, где смотрел какие-то кардиограммы, какие-то реакции. Читал труды Сеченова, Павлова. Ну, мы все помним: лампочка загорается — собака знает, что кушать пора. То есть какой-то материал у него уже был. Основываясь на кибернетике, на научном подходе, он и начинал ставить свои опыты.

В целом у него достаточно сложная судьба как у художника, потому что все его «художественные» друзья в той или иной мере оказались изолированными. И Злотников остался в неком вакууме. Единственными, кто его окружал на момент, например, создания «Сигнальной системы», были ученые. Один из его двоюродных братьев был химиком, другой — математиком. Какой-то входной порог в научную среду у него уже был.

Юрий Злотников. Из серии "Сигнальная система". Фото: zlotnikov.art

Юрий Савельевич родился одновременно с соцреализмом и вырос в окружении этих бесконечных полотен съездов, первомайских демонстрантов и скульптур радостных купальщиц. Ходил в художественную школу, где, я предполагаю, тоже преподавали не авангард. И он, как будто не поцарапанный всем этим, в середине 50-х начинает заниматься абстрактным искусством. Человек вырос вообще в другом окружении и занялся чем-то, чем никто до него не занимался. Как будто вот этого всего вокруг и не было. Как так вышло? 

У него были потрясающие учителя в художественной школе. Оттуда вышел весь цвет современного отечественного искусства. Тот же Кабаков учился там на курс младше. Практически все концептуалисты там учились. Другое дело, что дедушка достаточно рано увлекся сезаннизмом, Сезанном — и это помешало ему поступить в высшее учебное заведение. Он несколько раз пытался, но то, что он еврей, очень сильно мешало поступать вообще в какое-либо заведение. А потом еще и взгляды, техника — он не смог поступить. И по сути избежал таким образом «порчи». 

В этот же самый момент благодаря Грише Дервизу — который, как я понимаю, был в каких-то родственных связях с Владимиром Фаворским — Злотников был вхож в дом  Фаворского. И там общался с художниками подполья, можно сказать. На какие-то взрослые совершенно темы, с абсолютно уже зрелыми художниками, и это его формировало.

Социальная история его, кстати, не обошла стороной, и он писал в то время улицу Горького, ездил писать ГЭС в Балаково — были у него социальные проекты. Но параллельно он работал над своими идеями, с физиологическими реакциями — что и легло в основу его сигнальной системы.

Плюс эти «сигнальные» опыты он пытался применить в промышленном дизайне — делал, например, в одном из павильонов ВДНХ декорации для различных помещений. В общем, он был включен в эти процессы, но в тот же самый момент оказался как будто изолированным, не смог войти ни в одну художественную группу. Всегда же творцы собирались в какие-то группы, а у него свой обособленный путь получился — он не был ни диссидентом, ни проправительственным художником. Оставаясь независимым, он выражал какие-то свои взгляды. Это ему и мешало, и помогало реализовываться.

Вернисаж выставки "Сигнальная система". Фото: zlotnikov.art

То есть, он работал один, не было у него единомышленников для со-творчества или хотя бы обмена друг с другом творческой энергией, созвучными идеями и проектами...

Нет, не было никого. Вообще, если мы посмотрим на шестидесятников, все эти группы — это люди чуть моложе его. А если взять первых художников, кто увлекся абстракцией, то они все были самодостаточны, говорили о чем-то своем, пытались сделать что-то новое. Есть целый ряд художников, его друзей, но они говорили об одном, а он — о другом. Каждый был индивидуальностью, со своим подходом, им всем хотелось говорить самостоятельно.

У него были друзья, которые эмигрировали — Лев Прокофьев или Владимир Слепян, например, с которым они даже проводили сеансы одновременной живописи. Вешали промасленный лист и с двух сторон рисовали, как бы дополняя друг друга. И это вот как раз легло в основу сигнальной системы.

С ним же они обсуждали совершенно уникальные вещи, и в этих спорах и противоборствах рождались какие-то новые идеи. Например, Слепян был убежден, что искусство, вот именно акт творчества в моменте важнее, чем итоговая работа. Злотников с ним был не согласен и говорил: «Нет, конечная работа — это верх». Дедушка считал, что нужно всегда стремиться к чему-то такому, «околозаконченному»: элемент незавершенности, своего рода преддверие позволяет зрителю тоже работать с картиной.

И в этих спорах у них рождались свои идеи. Злотников взялся за создание  «Сигнальной системы», языка абстракции, над которым когда-то работал Василий Кандинский. А Слепян создает свое искусство трансфинитное. И это очень яркий пример того, как именно первые художники-абстракционисты в спорах нащупывали свое, не пытаясь друг друга повторять.

Юрий Злотников. Фото: zlotnikov.art

Насколько я понимаю, Юрий Савельевич был абсолютным первопроходцем в том, что он стал объединять искусство и науку?

Абсолютно.

То есть он не пытался как раз воздействовать на эмоции человека, а пытался воздействовать на его мышление.

Отчасти так. Потому что все же мы понимаем, что это художественный взгляд. До определенного потолка реакции у нас все равно одинаковые. Отличать же нас будет всегда какой-то собственный жизненный опыт. Ассоциативный ряд может быть совершенно разным, в зависимости от воспитания и даже географического местоположения. К примеру, Злотников, рассуждая об истоках «Сигнальной системы», пишет как раз о том, как работают ассоциации, и это все прямо очень близко к науке. Как можно цветом настроить человека, какие реакции можно побудить, как можно расфокусировать или сфокусировать зрение, как можно совершенно одинаковыми элементами разных цветов создать определенное настроение. И это все то, что будет применяться позже в науке, в дизайне.

Например, тот же сайнс-арт — это как раз стык науки и искусства — как термин, появился лишь в 90-е. Если бы страна была не закрытой, это был бы первый международный прецедент такого масштаба. Но, к сожалению, история так повернулась, что дедушка в конце 50-х-60-х делает это открытие и на долгое время абстракция, этот его метод, азбука — все уходит на второй план. Он снова возвращается к социальным проектам, исследует себя, под занавес создания «Сигнальной системы» пишет целую большую серию автопортретов, пытается докопаться до своей сути. Потом начинает преподавать — а учеников, кому он мог бы это показать или рассказывать, тоже не было — он так и не получил последователей. Своих учеников он учил любить искусство и понимать его — это была его задача. И на него было достаточно много нападок со стороны, потому что надо было учить так, как нужно учить — по формуле, условно.

Да, чтобы люди экзамен сдали, как минимум.

Да, да. Знакомство с большими людьми вроде Фаворского его как-то оградило от давления сверху, и от него отстали. Ну, чего-то там преподает, чему-то там учит, главное не диссидент, ничего плохого не говорит — значит, можно закрыть на него глаза. И так, параллельно с преподаванием, он начинает создавать уже другие сюжетные линии. Он пишет серию картин «Коктебель», работа над которой  растянулась практически до 80-х. И если на раннем этапе это чистый фигуратив, то после «Сигнальной системы» он все больше и больше уходит в абстракцию. 

Он начинает применять метод этой «азбуки» в своих последующих сериях — это уже сюжетная линия с работой цвета, расположением, этим языком сухим, который он изобрел в конце 50-х и начале 60-х. Он создает библейские серии, потом и вовсе различные метафизические. Пишет свой «текст», изучает толпы людей, найдя применение своему открытию в собственной реализации. 

Юрий Злотников. Из "Библейской серии". Фото: zlotnikov.art

То есть, сначала была «азбука», «Сигнальная система», и дальше из нее уже выросло фигуративное искусство?

Нет, нет, фигуративное искусство было изначально. От многих абстракционистов Злотникова отличало то, что он закончил художественную школу и сложился как художник. Он писал хорошие портреты, потрясающие пейзажи. И параллельно, занимаясь работой на стыке с наукой, полностью уходит в абстракцию. Очень сложным для себя путем, отринув в итоге ее язык.

Если посмотреть на ранние его абстракции — «Счетчик Гейгера» или «Сигнальную  систему», он говорит о существующих, но не имеющих какого-то обличия вещах. «Счетчик Гейгера» — это радиация, которую мы не видим. А в случае с  «Протосигналами» или «Сигнальной системой», например, он говорит о практических реакциях человека на тот или иной символ, возводит его как единицу и изучает его. И художественного какого-то взгляда, художественной эстетики в этом очень мало. Он начинает говорить о том, что каждый цвет, каждое расположение, каждый геометрический знак будет давать какую-то реакцию. И на раскладывание различных элементов на плоскости мы будем получать ту или иную дополнительную реакцию. Или мы можем ее усиливать, или — наоборот, уменьшать. Злотников делает тут, скажем так, очень большой шаг для вообще любого художника — начинает абстрагироваться и фиксировать только реакции какие-то. И это совершенно не похоже на художественный подход.

Это больше похоже на научный эксперимент какой-то. Выдвигаем гипотезу, затем ее проверяем. А можно сказать, кто его вдохновлял в итоге больше — ученые или художники?

Я думаю, ученые. В тот момент он очень много изучал и одновременно пытался применить это. Я уже упоминал, что он занимался промышленным дизайном в павильонах ВДНХ, это было какой-то передовой такой вещью. Еще повсюду звучали разговоры о космосе и полетах в космос. Новаторство, открытия, спутник скоро запустят — все это звенело в воздухе. Вместе с этим открылась на некоторое время страна. Проходит фестиваль молодежи, впервые мы видим абстрактное искусство Запада, привозят Пикассо… Дедушка умудрился поймать это чувство момента гораздо раньше других. Вместе с ощущением, что это нужно фиксировать здесь и сейчас. Вот-вот оно станет актуально. Уже в 1955-1956-х он делает «Счетчик Гейгера».

Скажем так, в каждом поколении есть такой уникальный персонаж, который предвосхищает то, что будет. Злотников предвосхитил все наши будущие цифровые технологии. Тот же код 1 0 1 0 1 0, вся эта история с гаджетами, смартфонами и так далее — это как раз та самая азбука «сигнальной системы», где каждый элемент является какой-то унифицированной единицей, складывая которые, получаешь какой-то код, шифр. В этом и заключалось его новаторство. И при помощи искусства оно могло становится только актуальнее и актуальнее. Просто это нужно было показывать, а в то время, к сожалению, страна открылась внешнему миру лишь на очень короткий промежуток и, собственно говоря, он просто не смог… не смог уже ничего показывать. Мир искусства снова схлопнулся.

Юрий Злотников. Из серии "Портреты". Фото: zlotnikov.art

А когда начинает приходить признание, это какие годы? И в СССР, и за рубежом, потому что за рубежом же тоже довольно много его работ находятся.

Начало широкому признанию его работ положили 90-е годы, когда страна снова начала открываться, когда можно было об этом смело говорить. Советский Союз не был настолько закрыт для зарубежного коллекционера, все равно приезжали. Были квартирные выставки, покупали отечественное искусство, Костаки собирал авангард. Покупали ли тогда Злотникова? В масштабе — нет. Потому что такое искусство даже на Западе будет понятно и оценено только спустя какое-то время. Тогда и на международной арене это было чем-то необычным, прецедентом, открытием.

Кажется, Ирина Горлова (искусствовед, заведующая отделом новейших течений Третьяковки, куратор выставочных проектов) говорила, что в конце или во второй половине 90-х уже была совместная выставка Злотникова с каким-то другим художником в Третьяковской галерее…

Да, да, невозможно закрыть глаза на что-то такое очень новаторское и очень актуальное. Поэтому, конечно, как только появляется окошко, начинают об этом говорить. Плюс все равно есть знающие люди, которые понимают, что вот это вот передовое, вот это актуальное, вот это будущее надо развивать. Так или иначе, Россия всегда держалась на каких-то личностях. И дедушка много общался, он со всеми был знаком. Поэтому, конечно, все понимали, что это нужно открывать.

Само слово система, а тем более слово наука, ассоциируются с порядком. Насколько мне известно, рабочее пространство Юрия Савельевича являло собой если не хаос, то какой-то особый порядок, понятный, наверное, только ему самому. Вы помните, как впервые оказались в его мастерской — и какое впечатление это на вас произвело?

Он был в моей жизни с самого детства, и каких-то первых воспоминаний, когда я увидел его мастерскую, наверное, даже не приведу. Но я помню, что, по сравнению с другими родственниками-художниками, у него всегда был такой творческий бардак. В мастерских других художников всегда были какие-то стены, стеллажи. У дедушки там искусство всегда просто стояло на полу, всегда какие-то стопки, папки друг на друге, какие-то кипы бумаг. И это, кстати, оказалось большой проблемой после его смерти, потому что у него бывали перемешаны просто чистые листы с газетами, с работами, еще с какими-то совершенно непонятными, не сопоставимыми вещами.

Именно в бытовом плане он был, как мы любим говорить, сумасшедшим художником в хорошем смысле, но что касается искусства, его понимания, то тут он был намного более системным, чем многие. И с точки зрения философских каких-то вещей у него всегда все было прямо по полочкам. Если посмотреть его интервью, то он все время говорил о том, что его волновало в моменте. Его очень сложно было сбить с какой-то точки, он мог начать говорить, одно обсудить, второе, третье. Он потрясающе задавал себе вопросы и сам же отвечал на них. Быть свидетелем этого — это это уникальный опыт.

Юрий Злотников. Из серии "Протосигналы". Фото: zlotnikov.art

Начать разбирать его архив — это было ваше волевое решение или, может быть, его завещание, просьба? Как вы решили взяться за эту титаническую работу?

Ну, как-то мы так воспитывались, что нельзя это все бросать. Плюс дедушка при жизни пытался научить понимать свое искусство, объяснял его, что значит та или иная серия, пытался донести свой материал до нас. И мы были в целом подготовлены. Мы видели как картины хранятся, понимали как их нужно систематизировать. Но масштаб… мы даже не думали о том, с чем столкнемся. 

Это была какая-то дань уважения и любви к деду. Потому что отец наш — тоже художник, но он достаточно рано ушел в церковь и полностью погрузился в служение Богу. Долгое время в Козельске расписывает храмы, иконы пишет, но потом все глубже и глубже уходит в православие, и современные бытовые какие-то вопросы его не волновали от слова совсем. И дедушка очень сильно переживал, что мы юные, нам хочется, условно, играть, гулять, учиться нужно. И только, наверное, благодаря долгим годам его — а он прожил долгую жизнь — мы как раз понимали вот этот момент: он нам не просто и не только дедушкой был, но и другом, и собеседником.

А как вы оцениваете сейчас, много еще работы предстоит с архивом?

Очень много. Наша задача — максимально всю информацию сделать открытой, доступной, минимально причесанной. Нам необходим честный срез. Поэтому, конечно, если не просто как мусор выкидывать какие-то там листочки и информацию, то все надо как-то систематизировать. Это был художник-интеллектуал, который писал об искусстве, говорил про других художников. Это все необходимо разложить на дополнительные какие-то материалы, книги. Нужно понимать каждую его серию, отличия. Это все очень масштабный процесс.

Юрий Злотников. Из серии "Город". Фото: zlotnikov.art

Последний вопрос. Я видела, что вы проводите экскурсию для детей по выставке. Как они воспринимают работы Юрия Савельевича?

Мне кажется, что большинство детей воспринимает это искусство гораздо более чутко, чем взрослые. Это связано с тем, что у них не замылен взгляд различными ассоциациями, они какие-то работы фигуративные могут спокойно сопоставить с сигнальной системой. 

Как-то спросили детей: «Какие вы картины видите на стенах?» И она девочка говорит: «Вот “Явление Христа народу”». Там вот такая фигура, полукруг,  ниспадающие кружочки, рассыпанные внизу такие. Это же потрясающе! У них точки зрения без критического мышления очень потрясающие, они все время хотят очень живо это впитать. Это сильно отличает, конечно, детей от взрослых. Нам все время надо поставить все под вопрос — а если, а почему? А дети видят, фальшиво это или нет, просто с самого начала. 

Те же самые реакции… ты спрашиваешь: «Такой-то цвет тебя раздражает?» Она говорит: «Да. А этот успокаивает». Они это понимают на раз-два, считывают. Или, к примеру, ассоциации — у детей они намного проще возникают, потому что дедушка не делал упор на какие-то сложные подтексты, он говорил о существующих вещах. И детям в этом плане очень легко дается восприятие его работ.

Получается очень забавно. Обычно это самый популярный отклик на такое необычное искусство: «Да мой ребенок так может!» И получается, что как раз ребенок-то, может, и может, а вы, взрослые, нет.

Абсолютно верно, да. Дети в целом, скажем так, не могут смоделировать это в какой-то глубинный подтекст, но они это чувствуют. В чем проблема детей — у них нет еще языковой базы для того, чтобы это облечь в какую-то форму, и они просто это чувствуют. Взрослый пытается сразу напридумывать то, чего нет. Он пытается как-то это понять по-своему и так далее. А все на самом деле гораздо проще. Дети в этом плане воспринимают абстрактное искусство гораздо проще, потому что оно построено на каких-то фактических вещах.

Подпишитесь на телеграм-канал → , чтобы ничего не пропустить!

Интересные путешествия

.