«Мы тотально допустили к управлению собой внутреннего ребенка». Интервью с Натальей Бехтеревой
Наталья Бехтерева — врач-психиатр, психотерапевт, продолжатель династии исследователей мозга Бехтеревых. Накануне встречи Клуба мы поговорили о том, чем различаются специалисты пси-сферы, так ли невыносим для человека стресс и почему люди забыли, что значит быть взрослыми.
Давайте начнем с основ. Чем отличаются друг от друга психиатр, нейропсихолог, психотерапевт и психолог?
Начнем с психиатрии — самого сложного по роду деятельности. Психиатр — это всегда врач. Он должен отучиться на врача общего профиля, потом пройти ординатуру и интернатуру по психиатрии. Сейчас, по-моему, только ординатура есть — то есть, специализация по психиатрии.
Психиатр учится приблизительно 8 лет. Его основная задача — диагностировать психические заболевания, спектр которых очень широк — от острого стрессового расстройства до шизофрении. Он должен диагностировать, какая шизофрения, спрогнозировать ее течение и назначить медикаментозную терапию. Говорят, что психиатр, как правило, не разговаривает со своими пациентами, просто назначает таблеточки. На самом деле, хороший психиатр тоже разговаривает. Но он не работает прицельно с личностью человека, он работает с физиологическим симптомом заболевания и с физиологией человека, при этом оказывая поддержку, корректируя психологическое состояние по мере возможности. Но основная цель — это лечение болезни фармакотерапией, то есть — таблетками.
Следующая категория — психотерапевты. Психотерапевт, по законам РФ и стандартам образования РФ, тоже врач. Чтобы получить специализацию психотерапевта, нужно тоже закончить медицинский институт и пройти специализацию дальше по психотерапии. Когда я училась, нужно было пройти специализацию сначала по психиатрии, а потом по психотерапии. Психотерапевт работает с симптомом болезни, он может назначать лекарства. Он работает с личностью человека, влияя на нее. Плюс он работает еще и со здоровыми людьми, корректируя какие-то нормальные состояния, поддерживая, помогая — работая, условно, в психологической сфере без симптомов.
Психолог — это человек, у которого нет медицинского образования (если он не клинический психолог). Есть такая сущность, которая называется клинический психолог. Клинические психологи заканчивают определенную траекторию в медицинском вузе, они не полноценные врачи, но у них есть какая-то часть медицинского образования. И они работают с медицинской частью психологии в том числе. А просто психолог не работает с медициной, как правило. Чтобы стать клиническим психологом, ему нужно получить квалификацию. И он работает не с симптомом, он работает с трудностями, с которыми человек сталкивается в течение жизни. С симптомом психолог работает только в команде с психиатром или с психотерапевтом, когда они занимаются лечением симптома, а он — теми задачами, которые они совместно поставят: будет ли это поддержка, либо работа с личностью, с внутренним конфликтом и так далее. Но психолог не назначает таблетки.
Если мы берем пси-сферу, у нас, условно, есть шкала, где зеленая часть — это совершенно здоровые люди. Есть желтая часть — это здоровые люди, но у них есть какие-то симптомы: панические атаки, или фобии, или что-то еще, что не требует медикаментозного лечения. Есть красная зона, где требуются медикаменты. Психиатр как раз работает в красной зоне. Психолог — в зеленой и немножко в желтой зоне. А психотерапевт — в зеленой, в желтой и чуть-чуть в красной зоне. Потому что психотерапевт хоть и может назначать лекарства, но он не будет лечить шизофрению, тяжелые депрессивные эпизоды — то, где требуется достаточно сложный комплексный подход и очень хорошее знание фармакологии, чтобы корректировать терапию и подобрать грамотное лечение.
Нейропсихолог — это человек, который изучает формирование и развитие познавательных процессов, развитие головного мозга человека, его свойства, его способности к запоминанию, вниманию. То есть, он занимается психическими сферами. Опять же, нейропсихолог использует методики, которые позволяют развивать нейропроцессы, психические процессы — внимание, мышление и так далее, воздействует на когнитивную функцию, но делает это не медикаментозно, а специальными упражнениями, которые учитывают развитие, состояние и функцию той или иной сферы мозга, на которую он хочет воздействовать. Вот как-то так.
А как нейропсихологи это изучают? Это какие-то тесты, датчики на мозг?
Это датчики на мозг, да, электроэнцефалография. Это тесты определенные — на внимание, память и так далее. Есть целый арсенал у психологов, клинических психологов и нейропсихологов, что они могут использовать для того, чтобы оценить работу нашего мозга.
Сфера вашей профессиональной деятельности и научных интересов что из этого охватывает? Чем вы занимаетесь постоянно, день за днем?
Я психотерапевт, потому что у меня медицинское образование. Я консультирую в клинике, назначаю лекарства, когда это необходимо. Но очень важно понимать, что нужно разделять назначение лекарств и ведение психотерапевтического приема. То есть, поговорить и таблетки — это разные вещи. Я занимаюсь психотерапией, работаю с личностью человека, занимаюсь психологическим консультированием. Я не нейропсихолог, но какие-то элементы нейропсихологии я могу периодически использовать в работе. Так или иначе, но что психиатр, что психотерапевт используют те законы, по которым работает мышление и другие познавательные процессы — типа памяти, внимания, воображения и так далее. У нас из медицинского института есть эта прошивка.
Я читала, что вы в том числе работаете с бизнесом и помогаете ему с мотивацией сотрудников, с коучингом — в общем, с запросами от компании, а не от конкретного человека.
Да, это тоже есть у меня такая сфера деятельности. Я работаю с бизнесом, когда у них есть какая-то проблема в организационных процессах, когда у них есть какие-то проблемы с сотрудниками, которые не связаны с операционкой, а связаны с психологическими факторами сотрудников и психологическими факторами организации. Потому что мне очень интересно. Потому что если у нас человек функционирует по определенным законам, то организация тоже работает по этим определенным законам.
Исходя из теории систем, это открытая система, где очень интересно смотреть на взаимосвязи и воздействия разных частей этой системы друг на друга. Начиная от того, как собственник воздействует на эту систему, как он ее хороводит, как руководители и команда себя ведут.
Потому что очень часто компании привыкли говорить, что из-за стресса никто не работает или эффективность низкая, но стресс есть всегда. Стресс — это функция адаптации нашего организма к изменениям в окружающей среде. Эндокринолог Ганс Селье говорил, что только у мертвых нету стресса. Мы выходим на холод — у нас стресс.
Любят говорить, что сейчас у нас беспрецедентные времена — и такого, как сейчас, никогда не было, так тяжело людям жить, период неопределенности. Ну а посмотрите: человек, который родился, например, в 1895 году — у него две мировые войны, он пережил революцию, холод, голод, 37-й год... Вообще, мне кажется, никто из нынешних людей не выдержит такого, когда ты ложишься спать и ты не знаешь, что будет ночью.
Сейчас просто привыкли все списывать на стресс, а на самом деле проблема происходит, потому что человек как раз не способен этот стресс выдерживать. Потому что мы взрастили достаточно... Мы стали так много говорить про детскую позицию, что забыли о том, что значит быть взрослыми.
Все баюкают внутреннего ребенка?
Да, все забыли, что значит быть взрослым человеком. К сожалению, мы сейчас тотально допустили к управлению собой внутреннего ребенка. И вопрос я всегда задаю: доверите ли вы вашему ребенку, которому 5, 7, 10 лет, сесть за руль вашей машины и поехать по трассе М-11, Питер — Москва? Наверное, нет. Почему вы свою жизнь вашему внутреннему ребенку приблизительно такого возраста доверяете — липкими ручонками крутить этот руль?
Но мы настолько привыкли, настолько это в нашу голову вдолбили, что потерялась дисциплина, потерялась ответственность. Мы говорим про мотивацию. Мотивация — это классно, она должна быть, но мотивация — это как спичкой чиркнуть, чтобы загорелось. А огонь-то надо поддерживать. Дисциплина — этот огонь.
То есть, когда я работаю с бизнесом, я смотрю на ту систему, которая позволяет компании находить этот баланс между мотивацией, дисциплиной, разрешением конфликтов, для того чтобы компания росла. А это на самом деле достаточно сложная история, потому что мы привыкли к тому еще, что конфликт — это плохо. Вы понимаете, что ни одна система не будет расти без конфликта?
Если мы посмотрим на детей, то когда они собираются на дне рождения каком-то, первые полчаса все радостные, потом все поругаются, потом поплачут, а потом все играют, их не растащить. И никто не хочет уже уходить домой, все остаются на ночевку.
В компаниях то же самое. Просто чтобы выйти в рабочую фазу, нужно пройти фазу агрессии, когда мы должны договориться. А мы часто боимся этой агрессии, боимся проявлять свое недовольство, боимся входить в конфликт, подавляем злость и никак не можем выйти в рабочую фазу. И в бизнесе я работаю скорее именно так: как привести бизнес в адекватное рабочее состояние, а не в состояние этого ребенка с липкими ручками.
Это групповая работа? Вы же не с каждым сотрудником в чертогах его души копаетесь?
Знаете, каждый раз по-разному. Часто это групповая работа. Да, я не люблю просто лекции, семинары в компании: придут, расскажут, как бороться с каким-то абстрактным стрессом, и уйдут — галочку поставили. Во-первых, бороться с тем, что является частью нас — это вообще бесполезно. А во-вторых, управлять своим состоянием, чтобы справляться со стрессом так, чтобы стресс нам помогал, это системная работа, а не вопрос двух часов.
И часто это та работа, которую можно сделать, даже не читая семинары, а вводя какие-то практики, вводя культуру собственной ответственности за себя, культуру управления собой, понимания себя. И для этого не обязательно работать с каждым, это можно сделать через нескольких, условно, opinion-лидеров, которые потом сами начинают эту систему закручивать. Иногда можно поработать только с руководителем — и компания меняется.
Всегда, прежде чем прийти и прочитать лекцию где-то или что-то сделать, я собираю информацию, надо ли вообще. Часто я отказываюсь читать лекции. Потому что у всех складывается впечатление, что я пришла, прочитала лекцию — и все должно поменяться. А я понимаю, что не поменяется, потому что нужны не более длительные, а более точечные действия, которые действительно будут вызывать изменения вот этой системы. Поэтому все зависит от компании, от объема компании, от того, как она функционирует, с кем нужно работать.
Наша прошлая встреча с Клубом была посвящена работе с чувствами, с эмоциями. Но, по моим ощущениям, буквально последняя пара поколений вообще стали как-то внимательно к себе относиться в этом плане. Вы в работе сталкиваетесь с такой проблемой, что людям старшего поколения нужно обратиться к своим чувствам, а они даже не умеют их назвать?
Знаете, тут два момента. Первый — у меня трое детей, частная практика и проекты, которые я веду. Когда мне грустно, мне очень хочется иногда погрустить, но — к сожалению, или к счастью — я не всегда себе могу это позволить. Я вынуждена иногда себе сказать: мне надо собраться, сделать дело, а потом можно будет погрустить.
Например, когда мне надо было читать лекцию, буквально за пять часов до этого мне сказали, что у родственника онкология. И конечно же, это тяжелая новость, и я, конечно, переживаю. Но баюкать свои чувства неуместно в данном случае, потому что у меня есть обязательства, обязательства перед Клубом, обязательства перед теми людьми, которые придут, поэтому я не то чтобы... Есть представление о том, что взрослое поколение ничего не чувствует. Я чувствую, но я еще соотношу это с той ответственностью, которая у меня есть.
А сейчас получается, что можно отменить встречу, потому что мне плохо, можно не выйти на работу, потому что мне плохо. У меня не получается проект, я плюнула и ушла. Это утрированно, да, но где-то это так — «я могу себе позволить обидеть другого человека в нынешней действительности, потому что у меня настроение плохое». И у нас для этого сейчас много поводов — токсичность, нарушили мои границы, сказали мне что-то, что я не просила, какой-то совет дали, который я не просила. Очень много способов переложить ответственность на другого человека и сделать окружающих виноватыми.
Я бы не сказала, что люди — наши бабушки, мамы, папы, дедушки — были менее эмоциональными, нет, потому что... Наверное, кто-то и был, я не буду тут стопроцентно говорить. Но знаете, вспоминая… я еще застала те моменты и в Москве, и в Питере, когда сидели бабушки на лавочках во дворах, у них жизнь кипела, у них эмоции били через край, согласитесь. Но просто иногда они могли свои эмоции отодвинуть в сторону и делать то, что должно быть сделано.
То есть, правильно ли я понимаю, что вообще-то взрослый, здоровый, сформировавшийся человек в состоянии — по крайней мере, должен быть в состоянии — где-то задвинуть свои чувства и эмоции. Например, «у меня сегодня важный день. Но завтра я проваляюсь в кровати и порыдаю весь день». И он действительно в состоянии это выдержать, он не развалится и не рассыпется.
Да даже в отношении к семейной жизни. Сейчас говорят, что не надо ничего в себе держать. Так у нас получается какая-то раковина с грязной посудой. Я у одной из психотерапевтов американских услышала — мне очень понравилась эта аналогия — что мы всю грязную посуду в раковину навалим, и ее не помыть потом, потому что места нет.
Так и в конфликте — нас что-то не устраивает, но мы на эмоциях скажем еще и то, что было вчера, и позавчера — и начнем выяснять отношения, потому что мне же нельзя все держать в себе, я должен все рассказать. А на самом-то деле, зачем вываливать все, что можно, на другого человека, потому что я расстроилась? Нужно же беречь людей, которые рядом с нами, понимать, что не всю правду нужно другому человеку вываливать, потому что должен быть какой-то наш внутренний мир.
И это нормально, когда есть наш внутренний мир. А когда мы настолько прозрачны и открыты и ничего в нас не держится, это нездоровая история, и мы не бережем таким образом людей. Мы приходим уставшие с работы, и раньше нам говорили «переспи с этим, а потом ругайся или принимай решение». Это не просто так, а потому что мы отдохнули, выспались, и уже проблема не такая, как кажется.
Например, раньше, когда мы переезжали, когда перелеты были, я знала: если у меня ранний или ночной рейс, я приезжаю в отель и мне вообще ничего не нравится. И вообще, когда я не сплю, мне со всеми развестись хочется: и с мужем, и с детьми, и со всеми. А выспалась — и прекрасные люди со мной живут, всех люблю. Это же не про них, это не они такие. Они какие были, такие и есть, это я понимаю свои внутренние процессы, чтобы управлять своим состоянием и своим отношением к другим людям, бережно и экологично.
Приходим к тому, что даже если человек с тобой живет, а дети от тебя зависят, они не подписывались быть для тебя сливным ведром.
А сейчас получается, что близкие люди — как будто сливное ведро, да. А с детьми… понятно, что дети не должны быть свидетелями ссор и конфликтов, но они должны видеть... Тоже сейчас у нас крайности: либо мы детям все рассказываем, либо мы показываем красивую картинку, что все хорошо, и никак их не травмируем.
Я знаю даже ситуации, когда детям боятся читать сказки детские, отказываются, потому что они страшные, и это травма для ребенка. «Гуси-лебеди» — сказка, где Иванушку гуси украли — страшная сказка, не надо читать. А сказки эти нужны, чтобы ребенок мог понимать и учиться, что окружающий мир чем-то опасен — а он действительно может быть опасен. Они несут воспитательную функцию.
И когда дети видят, что у родителей тоже могут быть перепады настроения, ребенок понимает, что мир так устроен, что это нормально, когда человеку грустно, его не надо трогать. Он может корректировать свое поведение и взаимодействие, и учиться на близких, чтобы потом в школе, в институте, на работе не было проблем. То есть, во всем должен быть баланс.