«Чтобы быть услышанным в нашей западной цивилизации, нужно создавать новое, которое невозможно без понимания традиций». Интервью с Артемом Балаевым
В начале июля Артем Балаев станет нашим проводником по новой выставке, посвященной Даниилу Хармсу, в петербургской KGallery. Петербургский интеллигент, эрудит и культуртрегер, светский персонаж и автор знаковых гастрономических проектов, увлеченный театром и модой знаток Хармса и создатель артистического кабаре «Шум» — Артем спродюсировал не только выставку, которую покажет гостям Клуба, но и много других знаковых событий и мест в Петербурге.
Вы — выпускник журфака СПбГУ по специальности «Реклама и связи с общественностью». Какие связи и с какой общественностью довели вас в итоге до продюсирования одного из крупнейших гастрономических фестивалей в России и международной Недели моды в Петербурге?
В какой-то момент я просто понял, что я хочу, мне важно попытаться дать людям возможность увидеть определенные вещи по-другому. И это возможно только если я сам буду заниматься культурным производством. Собственно, так я и пришел к продюсированию. Начиналось все с моды. По-моему, еще на втором курсе я организовал фестиваль, который проходил потом шесть или семь лет и перерос в Aurora Fashion Week Russia. С модой просто сложилось так, что в студенчестве я начал встречаться с девушкой, которая занималась дизайном одежды, и подумал, что это хороший способ наладить отношения с потенциально будущей женой.
Еда — это уже программная вещь для меня. Мне хочется говорить на языке, который интересен людям. И в этом контексте второе десятилетие 21-го века было временем, когда ты мог себя определенным образом позиционировать через то, где ты ешь, что ты ешь, от чего ты отказываешься и так далее. Гастрономия стала языком, которым когда-то до этого были музыка или поэзия, например. Поэтому мне показалось это интересным, я хотел быть услышанным и начал заниматься едой.
Стоял ли перед вами тогда выбор, могло ли что-то пойти по-другому, не в сторону гастрономии?
Знаете, это как разговор про Петра Мамонова, который в 80-х был музыкантом, но на самом деле масштаб личности его гораздо больше, чем музыка. Просто в 80-х, если ты хотел быть услышанным, то ты шел в музыку. Сейчас, наверное, можно сказать, что самые талантливые ребята занимаются IT.
Если ты хочешь заниматься чем-то ручным, крафтовым, то и гастрономия, ресторанные проекты и кафе — по-прежнему актуальны. Государство послденее десятилетие пытается максимально влиять на жизнь человека. И в этом контексте открыть свое кафе, кофейню или бар означает быть на своей волне, не пересекаясь с текущей политической и общественной повесткой. Многие выбирают эту сферу, и талантливые люди в том числе.
Вы говорили в одном из интервью, что уже четверть века ходите в театр. Очевидно, что это еще одно ваше большое увлечение или страсть. Откуда оно?
Хороший вопрос, я об этом не думал никогда. Семья, мои родители никак не связаны с театром. Мне кажется, театр, в отличие от кинематографа... Это, знаете, как сравнивать монументальную живопись со скульптурой. Первая — сфера искусства, связанная с государственным заказом. Как и кинематограф. Театр же может быть независимым, потому что ничего кроме человека не нужно. Думаю, мой интерес к культуре, к театру связан с этим. Мне бы хотелось больше заниматься вещами, которые не регламентируются, и мне кажется, что театр — одна из них. В этом же контексте, кстати, мне очень близок Хармс, на выставку которого мы идем с Клубом. И он, и его творчество привлекает именно этим — он не был встроен в какие-то социальные институты.
Проросло ли это увлечение театром в профессиональной жизни или все-таки остается личным?
Конечно, проросло. Я перманентно ищу помещения под театральный проект, мы регулярно делаем собственные постановки — в кабаре «Шум» у нас есть собственный театральный продакшн. Там же ставят спектакли лауреаты «Золотой маски».
Все, что я прочел о вашем проекте кабаре «Шуме», наводит на мысль о том, что идеологически он тесно связан с недолгой традицией петербургских кабаре начала ХХ века. Где-то вы так прямо и говорили, что «декадентский петербургский флер» в этом проекте вы унаследовали от знаменитых дореволюционных арт-кафе Петрограда. Можете перекинуть для нас мостик и объяснить суть и связь «Шума» с этими историческими прототипами и традицией?
«Шум» — это артистическое кабаре. На языке терминов это означает, что каждый вечер на импровизированной сцене в гостиной происходят какие-то события. Это могут быть поэтические перформансы, спектакли, концерты известных или совсем неизвестных артистов. Действительно, эта традиция ведет свое начало вообще с 1881 года, но, если говорить про петербургские кабаре, то роднит нас — и в этом секрет популярности «Шума» — следующее.
Кабаре открылось весной 22-го года. Драматичное время. Для меня было абсолютно ясно тогда, что искусство может стать формой эскапизма, а диалог с искусством — важной формой эмоциональной безопасности для людей. И поэтому мне хотелось сделать проект, в котором эта составляющая будет важной.
На самом деле, «Шуму» на этой неделе исполняется 17 лет, но на новой площадке и с «кабаре» в названии мы открылись три года назад. На идею назвать кабаре «Шум» меня натолкнул Пелевин и его «Чапаев и Пустота», который я перечитывал в тот момент — помните, драка в литературном кабаре «Музыкальная табакерка». И тогда же я вспомнил петербургские кабаре начала XX века — Первая мировая война, затем революция. Тогда у людей работал тот же паттерн поведения. Они пытались нырнуть в этот мир искусства и отгородиться от ужаса, который сопровождал их жизнь. И как-то все это сошлось и, я думаю, что в этом была причина мгновенной популярности проекта — мы как будто бы предложили некую форму побега, место эмоциональной безопасности для людей.
Хармс — человек одаренный и весьма неординарный, в известной степени был как раз классическим героем подобных заведений. Плюс «сосед по дому» — «Шум» живет теперь на улице Маяковского. Не отсюда ли ваш интерес к нему и к выставке, на которую вы поведете группу Клуба?
Кристина Березовская, хозяйка KGallery, пригласила меня выступить продюсером этой выставки, зная о моем глубоком интересе к персоне Хармса. Еще в 23-м году мы делали в «Шуме» большую его выставку. Большую по нашим меркам, конечно, но она была достаточно интересной и стала заметной. Мы готовили ее в преддверии дня рождения Хармса с художниками группы «Паразит» — это важное объединение в Петербурге, в которое входит, например, Александр Шишкин-Хокусай, представлявший Россию на последнем Венецианском биеннале, в котором она участвовала. Так вот, 18 художников этого объединения создали тогда специальные работы, вдохновленные творчеством Хармса. Большая, очень интересная работа, которую безусловно заметили и оценили владельцы KGallery.
Вообще интерес к Хармсу сейчас, как мне кажется, связан с тем, что люди пытаются найти объяснение тому, что происходит вокруг. Они не понимают, как в двадцатые годы 21-го века может происходить то, что происходит. И попытки каким-то образом справиться с этим, понять причину — они приводят к разным стратегиям, в том числе и к интересу к абсурду. В этом контексте мне и кажется очень интересной фигура Хармса. Он один из первых, кто разрушал язык, пытаясь собрать из него новые связи и новые смыслы. И это как будто бы то, что происходит сейчас в мире. Мы все пытаемся понять, как это можно собрать заново.
Чем примечательна, на ваш взгляд, эта экспозиция в KGallery? Есть в ней что-то, на что вы хотели бы обратить внимание людей, которые пойдут туда с вами или самостоятельно?
Сразу же приходит на ум чемодан, в котором Яков Семенович Друскин, философ и друг Хармса, вынес после его смерти рукописи его произведений. Он пришел к нему на квартиру, нашел этот чемодан Хармса, заполнил его какими-то бумагами, какие смог найти, и унес. Еле живой. Это было в блокадном, голодном Ленинграде. Он потом вспоминал, что, вероятно, у него не было просто сил взять больше. И с этим чемоданом, пешком — это зима 42-го года, никакой транспорт не ходил — он шел с улицы Маяковского к себе на Петроградку.
И вот этот чемодан представлен на выставке в KGallery. По сути, это редкая ситуация, когда мы имеем дело с материализованным образом всего наследия Хармса. Этот чемодан до 60-х годов хранился у Друскина. Долгое время Хармс не печатался и если бы этого чемодана не было, то мы бы не узнали того Хармса, о котором говорим сегодня. Не исключено, что он бы остался автором нескольких детских стихотворений и все.
—-----------///—---------
В одном из интервью запнулся на вашей фразе «люблю все новое и соблюдать традиции». Что вам дает этот поиск нового и ради чего вы соблюдаете традиции?
Мне хочется верить, что я делаю какое-то общественно полезное дело, в том числе такими проектами, как выставка Хармса. И я думаю, что невозможно заниматься общественно полезным трудом, если не соблюдать вот этот двойной принцип. Мне кажется, он довольно просто раскрывается...
Хотя, конечно, сегодня с этим можно и поспорить. Западная цивилизация живет в таком очаровании от нового, от прогресса. Поэтому сейчас... Глобально, наверное, чтобы быть услышанным в нашей западной цивилизации, нужно создавать новое, а традиции — это основа. Новое невозможно без понимания (старого) традиций. Это тот фундамент, от которого нужно оттолкнуться, чтобы построить новое здание.
Поэтому, мне кажется, здесь как раз все очень здорово балансирует. Наверное, эту фразу в какой-то момент я повторял многократно потому, что часто видел, как люди отрицают традицию и на какие-то вещи в прошлом смотрят весьма поверхностно. И в то же время другие настолько укоренены в традиции, что отвергают и обесценивают новое.
Вы говорили, что в последнее время интересуетесь и изучаете буддизм…
Да, мне интересен так называемый секулярный буддизм, то есть не религиозный, а скорее изучение работы сознания. Меня поразил тот факт, что знания буддийских монахов об этом, которым 2-2,5 тысячи лет, — их только сейчас, в конце XX века начинают понимать и глубоко изучать ученые.
Буддизм как раз стал для меня чем-то новым. Формально поводом к этому знакомству и погружению послужила поездка на Бали несколько лет назад. Я заинтересовался, начал читать отдельные статьи. Что такое индуизм, потом — что такое буддизм. И мне запомнилась одна цитата Далай-ламы, которую я снова встретил позже в книге «Вселенная в одном атоме». В ней Далай-лама проводит параллели между новейшими научными открытиями и какими-то базовыми постулатами буддизма, наглядно демонстрируя читателю насколько они синхронны. Так вот цитата Далай-ламы, о которой я говорил, звучала как: «Если новейшие научные открытия поставят под сомнение постулаты буддизма, нам придется изменить свое отношение к буддизму». Меня поразило то, насколько это, должно быть, невероятная сила — не держаться за то, что составляет всю твою жизнь, и не строить барьеры и ограждения вокруг себя, вокруг своей основной идеи, которые будут ее защищать. Это очень меня подкупило.
Кажется, что на самом деле не так много нового происходит и появляется на свете. Новый «Черный квадрат», гениальный спектакль, книга или фильм — раз в десятки лет. Все остальное — переосмысление, реинкарнация, реплика. Даже новый бар или ресторан — это часто новый интерьер, дизайн меню и форменная одежда + мудреная «концепция», выдающая то самое «хорошо забытое старое» за новинку, разве нет? Откуда этому новому вообще взяться?
Мне тоже кажется, что мы все находимся в ситуации, когда новое действительно уже невозможно. Не стану с вами поспорить.
Возможно, какие-то новые вещи поддаются программированию и рождаются из вполне понятных сценариев, действий, стечения обстоятельств?
Это все-таки не про новое, это про механику. Определенная механика по созданию нового продукта — культурного или любого другого, конечно, есть. Но в философском смысле, я согласен, ничего нового мы не создаем.
Интересно, как в контексте этого разговора о новом и традиционном вы мыслите путешествия для души, для себя, не рабочие поездки — возвращаетесь в уже знакомые, старые места или ищите новые?
На этот вопрос у меня есть готовый ответ. Пока человек хочет ездить в новые места, он еще молод. Когда человек начинает возвращаться туда, где ему было хорошо — это значит уже пришла зрелость. У меня сейчас как раз этот этап, логичный переход к взрослости.
—-----------///—---------
«Петербургский взгляд на мир», о котором вы говорили в контексте «Шума» (его вы смогли «упаковать» в это заведение) — что это вообще такое, по вашему мнению?
Как будто бы это то, что называют ЧПХ. Вы знаете, что это?
Да, это был следующий вопрос: ЧПХ — тоже часть петербургского взгляда на мир?
Да, но я думаю, что... петербургский взгляд на мир... Я очень люблю Петербург, но вынужден признать, что петербургский взгляд на двадцать первый век — провинциальный, к сожалению. Не получается у города сегодня жить без оглядки на Москву, например. С другой стороны, мне кажется, что, благодаря отсутствию в Петербурге такого количества денег, город не испытывает и такого невероятного давления дурного вкуса, как Москва. А она ему поддается.
Где-то между этими двумя обстоятельствами и нужно искать ответ на вопрос что такое ЧПХ. Это с одной стороны какая-то духовная осанка и невзятые бастионы эстетические, которые остались в Петербурге, а с другой стороны несколько провинциальные взгляды — вот где-то между этим.
Несколько лет назад вы отмечали, что «музеи в Петербурге сейчас делают такие проекты, о которых говорит весь город». Происходит ли сегодня что-то подобное или «говорящие проекты» ушли в частные галереи и не массовое пространство?
Наверное, как представитель этого второго направления, я должен был бы сказать, что да, галереи более динамично развиваются, они более свободны, и это все будет правдой. Но еще я вижу, как омолаживается состав руководителей музеев по всей стране, причем самых больших музеев. Вижу попытки понять, чем сегодня является музей. Очевидно, что это уже не просто хранилище артефактов, а место и инструмент генерации новых смыслов.
Мне нравится ощущение того, что мы можем собраться и сделать какую-то яркую выставку и без финансирования, самостоятельно. На которую будет приходить много людей. И, надеюсь, мы даже можем чуть-чуть влиять на их мироощущение сегодня. А с другой стороны, здорово, что и государственные институции преодолевают период, когда, мне кажется, было довольно сложно с поиском новых смыслов и ответов на вопрос, что вообще делать в музее. Появляются новые классные проекты.
Не очень явно, но в ваших прежних интервью проскакивало некоторое противопоставление Петербурга Москве. Как вы сейчас это видите, эти два города — какие они, на ваш взгляд?
Думаю, мое противопоставление — это как раз отражение провинциального взгляда петербуржца. С другой стороны, например, я сегодня только вернулся из Москвы и поймал себя на мысли, что впервые за последние годы кажется нашел район, в котором хотел бы жить в Москве.
А вам Москва совсем не кажется провинциальной?
У Петербурга свои достоинства, но такого количества выставок, интересных театральных событий, к сожалению, нет. Вы, может быть, этого не чувствуете, но насыщенность культурной жизни в Москве просто невероятная. Я вчера был в ГЭС-2 на выставке, посвященной археологическим раскопкам Хорезма. Само это место — оно про современную культуру, а эта выставка не столько про археологию, сколько про взгляд на модернистский мир через призму археологии и про разочарование в нем. Глубокая тема. Это, знаете, как есть есть дизайн для дизайнеров, а здесь выставка для музейщиков. Очень сложная, гигантская. И я поймал себя на мысли, что она невозможна была бы в Петербурге. Интеллектуальная выставка такого масштаба возможна только таком в городе, как Москва, Лондон или Нью-Йорк. И это москвичи должны ценить.
—-----------///—---------
Чем Артем Балаев занимается в свои выходные, если они вообще у него есть?
Есть, конечно. Люблю и много занимаюсь спортом — бегаю, играю в футбол. Очень люблю читать. Вот купил на днях 100-томник издательства «Слова» — «Библиотека русской классики».
Целую библиотеку одним махом?
Получается так, да. Она была у меня и до этого, а теперь увеличилась, наверное, на треть.
Это ваше наследство или уже приобретенное?
Нет, приобретенное. Папа собирал книги, но они мне не достались. Досталась, наверное, его любовь к литературе и вообще к книгам. В том числе буквально к книге, как к физическому объекту. Поэтому я всю жизнь их покупаю…
Вы знакомы с термином «антибиблиотека»? Его придумал Нассим Николас Талеб, который написал «Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости». Суть в следующем. Думаю, многие сталкиваются с этим. Покупаешь книгу и переживаешь, что ты еще предыдущую не прочитал, а уже за новой пошел. И это дает такое нервозное, раздражающее ощущение. На что Нассим Талеб говорит, что на самом деле в непрочитанных книгах как раз есть ценность, а мы рассуждаем так потому, что видим ее только в уже прочитанных. Тем временем «антибиблиотека» — непрочитанные еще книги — это потенциал нашего знания, нашего роста, нашего изменения. И вот вслед за ним я собираю свою «антибиблиотеку». И мне стало очень комфортно с этим пониманием.
Осталось только найти время... Когда вы читаете?
Стабильно читаю по полчаса в день минимум, по таймеру. У меня все с этим регламентировано. И мне очень нравится. В основном читаю когда просыпаюсь. В 7 утра, полчаса. Вечером устаю, а вот утром мне очень нравится. просыпаюсь и делаю две вещи — медитирую 10 минут и 30 минут читаю. И готов жить дальше. Ну, это не считая выходных, когда можно с книжкой куда-нибудь пойти в парк.