«Мы все существуем в этом Рождестве». Дмитрий Макаров о записи своего нового альбома «Иосиф Бродский. Стихи к Рождеству»
Поэт, писатель и либреттист Дмитрий Макаров утверждает, что вся его жизнь, так или иначе, связана со стихами Бродского — он знает их наизусть, постоянно цитирует, читает вслух любимым людям. В путешествии с Клубом по Флоренции он читал в галерее Уффици у картины Леонардо стихотворение «В Рождество все немного волхвы», что привело к записи целого альбома со стихами Иосифа Бродского. Расспросили Дмитрия о том, как это вышло и где можно послушать рождественский цикл великого поэта в его исполнении.
Помнишь ли свое первое знакомство с текстами Бродского?
Прекрасно помню. Это было в конце прошлого века. Мне было лет восемнадцать, я делал первые шаги в литературе, пробовал себя как автор и начинал писать стихи. В то время я присоединился к ЛитО «Пиитер» в Санкт-Петербурге. Его участники тоже были заражены любовью к литературе. Одним из основателей ЛитО был мой старший друг Виктор Ганч, который время от времени подбрасывал мне интересное чтение. Напомню молодежи, что интернет тогда только зарождался и многое нельзя было просто «нагуглить». Даже трудно было наткнуться случайно на какую-то книгу — только, если кто-то дал почитать.
Твой друг был знаком с ним?
Нет, но вообще я встречал людей, которые знали Бродского лично. С ним были знакомы мои университетские преподаватели в Санкт-Петербурге. Его хорошо знала Татьяна Георгиевна Щербина — замечательный поэт и писатель, у которой я позже учился в Москве. Бродского знал Юрий Кублановский — поэт, с которым мы много общались, когда я плодотворно пережидал пандемию в Поленове. Собственно, рецензию на первый сборник Кублановского и предисловие к нему написал именно Бродский. Он очень высоко оценил его первые стихи.
Есть ощущение, что до Бродского всего одно рукопожатие?
Да, есть. Но тогда, в самом начале своего пути, я не знал о нем ничего. Это был 1999 год. Книгу «Остановка в пустыне» — переиздание его первого авторского сборника — мне как раз и подарил Виктор. Сборник открывался гениальным стихотворением «Рождественский романс», посвященным Евгению Рейну, — и это было мое первое знакомство с Бродским.
Я был настолько впечатлен, что начал покупать другие сборники, хотя это было не всегда мне по карману, поскольку денег у меня тогда почти не водилось, но я старался, выискивал и, спасибо друзьям, получал их в подарок. В конечном счете собрал все, что было на тот момент издано. Эти книги заняли особое место в моей личной библиотеке и в моей жизни.
А что впечатлило больше всего?
Когда я только познакомился с его стихами, то еще не знал ни как выглядел поэт, ни в какой манере читал, ни какой жизнью жил — все это оставалось для меня неизвестным. Я просто полюбил его стихи, их сложность, я бы даже сказал, некую их выпендрежность. Потому что Бродский же невероятно технически одаренный поэт, который это всячески демонстрирует. При сложном содержании, его стихи часто весьма ясны по форме, а используемые метафоры свежи и точны.
Проза поэта также гениальна?
Думаю, он и прозаик, эссеист — гениальный. При этом надо понимать, что прозу он писал, в основном, на английском языке, а не на русском. Почти все эссе Бродского, которые мы читаем, — это переводные тексты. Причем переведенные не автором. Знаменитое эссе «Набережная неисцелимых», изначально написанное на английском, впервые было опубликовано на итальянском. Оригинальное название кажется мне более точным — «Watermark». Это и блик на воде, и водяной знак, и отметка уровня наводнения.
У другого его автобиографического эссе, тоже изначально написанного на английском, наоборот, название в переводе оказалось более удачным — «Полторы комнаты» против «In a room and half».
Совершенно бесподобное эссе, но при этом, что давно отмечено, полное исторических неточностей. Например, он пишет о доме Мурузи, посмотреть на который будто бы девочкой возили Ахматову. Оказывается — не возили, она приезжала сама, и не девочкой, а старше, сам дом тоже был построен раньше. Или вот квартира, в которой жили Гиппиус и Мережковский, — все-таки не та же, в которой у Бродских были полторы комнаты, она располагалась в том же доме, но с другой стороны. И таких нестыковок много, о них часто пишут исследователи творчества Бродского. Однако Бродский — не про точность фактов, а про точность образа. Он рассказывает о себе, вспоминает свое детство, но это проза поэта — он мифологизирует свою жизнь, превращая ее в факт искусства.
Возможно, он, как поэт, додумывал свою реальность: подгонял жизнь под рифмы, чтобы места точнее отражали события.
Мне кажется, он видел жизнь как стихи. Это очень классная оптика, замечательный способ бытования пишущего человека, без которого невозможно создавать красоту в литературе. Можно стать публицистом, но переживет время именно красота. Именно поэтому так невозможно тоскливо нынче читать Максима Горького, который будто вычеркнул красоту из своей прозы, тогда как авторы, которые ее нашли и подчеркнули, все еще с нами. Ибо поэзия в широком смысле может быть отличным консервантом и для прозы.
Мне почему-то вспомнился год, кажется, 2012, когда Бродский завирусился в соцсетях: мемы, цитаты, картинки, а еще был очень популярен трек «Не выходи из комнаты».
Да, это голос самого Бродского, на который наложили музыку. Получилось вполне себе похоже на рэп, который тогда, кстати, тоже набирал популярность. Всплеск интереса действительно был, но на мой взгляд, читающая публика всегда тянулась к Бродскому. Интерес к нему не прекращался ни на минуту в последние десятилетия. Бродский не вернулся во время перестройки сам, хотя его приглашали, его звали, но он решил не приезжать или, быть может, не успел, но, думаю, его физическое возвращение на родину было бы триумфальным.
Из того, что было написано не Бродским, но о нем, что показалось особенно интересным?
Конечно, «Диалоги с Иосифом Бродским» Соломона Волкова. Это совершенно дивная книга, возможно, лучшее из бродсковедения. Соломон Волков, искусствовед из Ленинграда, в прошлом скрипач и литератор, тоже друживший с Ахматовой, в свой черед оказался в эмиграции. И там, на протяжении двадцати лет он приезжал с диктофоном к Бродскому и разговаривал с ним один на один — вот из этих интервью и была собрана книга.
Получился настоящий интеллектуальный бестселлер, в котором Бродский в концентрированной форме выражает свои представления о мире, жизни, о родителях и детстве, проведенном в Ленинграде, о литературе, об Ахматовой, которую близко знал, и о Цветаевой, которую он не знал, но которая повлияла на него как поэт.
Мне эти истории особенно близки, потому что я родился в Ленинграде, вырос в Санкт-Петербурге и тоже ощущаю себя частью этой культуры, в каком-то смысле — наследником наследников.
У тебя, как у ленинградца и петербуржца, какие места в городе ассоциируются с Бродским? Кроме, дома Мурузи и, понятное дело, Васильевского острова, про который он писал в стихотворении «Ни страны, ни погоста».
Если не ошибаюсь, в Санкт-Петербурге до сих пор нет памятника Бродскому. Появился не так давно в Москве памятник работы Франгуляна, одного из наших талантливых скульпторов — фигура Бродского в окружении завистников и друзей, сам поэт стоит, гордо запрокинув голову вверх.
Когда я жил в Санкт-Петербурге, а в Москву я переехал только в 2003 году, то о существовании «Полутора комнат» ничего не знал: эссе еще не прочитал, музея тоже не было. И на Васильевском острове я думал о Бродском в последнюю очередь — все-таки это не какое-то место, а очень большой район, где мои места — Университетская набережная и Румянцевский сквер.
Бродский раскрывался для меня как… как реальная историческая личность, что ли, постепенно. Это сейчас я уже знаю, где он родился и учился, знаю про завод «Арсенал», где он работал токарем, но все это случилось уже потом, а тогда с Бродским у меня были, скорее, визуальные ассоциации. Переходя в непогоду по мосту Лейтенанта Шмидта, вспоминал:
«Пусть меня отпоет
хор воды и небес, и гранит
пусть обнимет меня,
пусть поглотит,
мой шаг вспоминая,
пусть меня отпоет,
пусть меня, беглеца, осенит
белой ночью твоя
неподвижная слава земная»
Ты почти с интонацией Бродского сейчас прочитал…
Это случайность. Мне редко нравится, как он читал свои стихи, но именно этому стихотворению такая манера, как мне кажется, подходит. Вообще с питерским Бродским у меня ассоциируются не столько географемы, сколько ощущение пейзажа: белая ночь, прогулка по набережной в дождь — это то, что он воспевал прекрасней и точнее всех.
География и время подчинялись ему – в цикле «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» он выбирает место в Люксембургскому саду в Париже, с которого, собственно, и начинает повествование, и незаметно переходит к гостинице «Европейская», где во времена его молодости собиралась богемная интеллигенция, и знаменитый «Спартак», который сначала был церковью Святой Анны, при Бродском стал кинотеатром, а сейчас там снова церковь.
Я успел застать этот кинотеатр уже в фазе полураспада, когда плюшевые кресла заменили на пластиковые стулья, но люди продолжали ходить, потому что там некогда показывали фильмы, которые больше нигде не давали. И я тоже ходил туда, и когда смотрел, например, «Ромео и Джульетту» Дзефирелли, то всегда думал, что и Бродский, наверное, также сидел в этом зале и замирал во время откровенной сцены с юными актерами.
Кстати, у нас в сентябре будет прогулка по «Ленинграду Бродского» — этот авторский маршрут составил Антон Желнов по ключевым местам, связанным с жизнью поэта.
Я знаком с Желновым и с огромным уважением отношусь к тому, что он делает. У меня стоит на полке путеводитель, который он выпустил по ленинградским местам Бродского. И конечно, я помню фильм «Бродский не поэт», за который он с Картозией получили «ТЭФИ». Искренне завидую тем, кто вместе с ним будет открывать места Бродского в моем родном городе.
А во Флоренции, где нашлось место Бродскому?
Путешественники, которые ездят со мной и Клубом, не дадут соврать, что ни одна наша поездка не обходится без чтения стихов. Я иллюстрирую стихами все, что вижу, специально делаю во время экскурсий поэтические вставки. Бродский занимает среди авторов, которых я вспоминаю, не последнее место. Тем более, что о Флоренции он тоже писал стихи, и очень интересные, ведь он проводит параллели – ни больше, ни меньше – между собой и Данте. Два поэта, изгнанные из родных городов. Похожи отчасти и сами города: и там, и там есть река и мосты.
По аналогии с тем, как Данте изобрел современный итальянский язык, можно ли сказать, что и Бродский тоже изобрел современный язык поэзии?
Я знаю, что есть люди, которые не любят Бродского и вообще считают эквилибристом, фокусником от поэзии, но это все вопросы вкуса. Без сомнения, он оказал фундаментальное влияние на всех, кто пишет на русском языке последние полвека. Не меньше, чем Пушкин на своих современников. Можно что угодно говорить о Бродском, но влияние его — неоспоримо.
И все-таки Флоренция — почему именно там пришла идея записать рождественский цикл Бродского?
Был очень красивый момент, когда мы с путешественниками Клуба, сидели на мраморной скамье у монастыря Сан-Миниато-аль-Монте с панорамным видом на город, пили «Франчакорту», а я читал стихи Бродского. На следующий день я снова читал Бродского, но уже в галерее Уффици, в зале Леонардо да Винчи, где среди прочих его работ находится знаменитая неоконченная картина «Поклонение волхвов». Это замечательное стихотворение, гениальное, по-моему, без всяких скидок: «В Рождество все немного волхвы, в продовольственных слякоть и давка, и за банкой кофейной халвы производит осаду прилавка грудой свертков навьюченный люд. Каждый сам себе царь, и верблюд»…
Одна из путешественниц, которая просила не называть ее имени, подошла ко мне в тот же вечер и сказала: «Дима, мне очень нравится, как ты читаешь Бродского. Давай запишем аудиоальбом с этими текстами в той же манере, в какой ты записываешь свои собственные стихи». Она полностью профинансировала выпуск альбома: дала возможность снять студию, нанять музыкантов и вообще сделать все так, чтобы это было профессионально. За что я ей, конечно, очень благодарен.
Я знаю, что ты выпустил уже три альбома своих стихов в коллаборации с разными композиторами, но одно дело записывать свои, а тут другого автора — еще и Бродского. Это разные ощущения?
Знаешь, я совершенно не мистически настроенный человек, может быть, даже излишне материалистичен, поэтому использую такое замечательное понятие — приватизация текста. Это когда ты читаешь какие-то стихи так, будто сам их написал. Ни в коем разе не равняю себя с Бродским, просто читаю его стихи, как поэт читает тексты другого поэта, как малый поэт читает стихи поэта большого.
Вообще, есть такая французская традиция — поэзия XX века здесь, в большей степени, оказалась песенной. Большими поэтами, или как здесь говорят grands auteurs, называли таких франкоязычных авторов как Барбара, Жак Брель, Жорж Брассенс, Мустаки — они исполняли не только свои вещи, но и часто перепевали друг друга. Мне кажется, когда бард поет песни другого барда, а поэт читает стихи другого поэта, — это всегда очень интересный опыт.
Это большая ответственность работать с известными текстами?
Мне очень хотелось взяться за этот проект, но я был почти уверен, что нам не дадут права, а без прав это делать было бы как-то некрасиво и вообще юридически опасно. К счастью, благодаря личным контактам, связям, звонкам и договоренностям, мне удалось выйти на «Фонд имущественного наследия Иосифа Бродского» и получить права на запись Рождественских стихов.
Удалось передать идею Рождественского цикла?
Я не уверен, что он мыслил их как цикл, скорее, это была традиция писать по стихотворению к каждому Рождеству. Хотя у него там были огромные перерывы, когда он по несколько лет не писал ничего на эту тему, можно все-таки проследить общие мотивы и заметить развитие. Если сначала это стихи об одиночестве, бесприютности, невозможности и жажде чуда, то потом, когда у него появилась семья, молодая красивая жена, родилась дочь и он обрел какой-то уют в жизни, возникла в текстах благодарность за чудо. Эти темы являются сквозными для моего альбома, и я очень хотел их подчеркнуть. В конце концов, не это ли путь любого человека, которого можно назвать счастливым — сначала ты ждешь чуда, а потом, если тебе повезло, за него благодаришь.
Как проходила работа над альбомом?
Я выбрал четырнадцать текстов и прочитал их не в хронологическом порядке. Кстати, интонаций Бродского там совсем нет, но, поскольку его влияния избежать мне не удалось, я читаю их как родные, как тексты, от которых сам произошел. Говорят, что стихи рождаются от стихов, и если это действительно так, то я, как автор, происхожу от Бродского и считаю его одним из своих духовных предшественников.
Голос записывал в парижской студии, а музыку написали мои друзья Алексей Завгородний и Анна Носачева, живущие сейчас в Батуми. Это уже шестая наша совместная работа. До этого мы работали над моими сборниками, а еще раньше — записали три аудиогида — по Поленово, Щелыково и турецкому городу Фетхие.
Обложку альбома, кстати, нарисовала талантливая Анна Алямова — праправнучка Василия Дмитриевича Поленова. Она работала и над обложками к альбомам с моими собственными стихами – «Пещеры и ущелья» и «Стихами говорить». Думаю, для нее этот проект тоже был лично важным: ее бабушка, Елена Анатольевна Поленова, была большой поклонницей поэзии Бродского, и я, в свою очередь, рад, что мне удалось увлечь ее идеей этого проекта.
Кому бы ты рекомендовал послушать этот альбом?
Каждому, кто любит звучащее слово, тем, кто воспринимает стихи на слух и любит, как они звучат. Альбом «Иосиф Бродский. Стихи к Рождеству» можно найти на любой платформе, но совсем не обязательно привязывать прослушивание к календарному Рождеству. Рождество, знаете ли, вечно, оно состоялось две тысячи с лишним лет назад, и с тех пор длится, длится, длится… И мы все существуем в этом Рождестве.